— Слушай, Симаков… В обычной квартире можно так разделать, чтобы потом все убрать?
— Сомнительно… Ну, если пол и потолок — кафель… Были случаи, когда и ванной хватает: расчленяют и выносят, никто ничего не замечает.
— Еще вопрос. Где в Москве можно достать кровь?
— В пункте переливания. Иди и купи.
— Так просто?
— Ну, не очень просто. По идее, предположим, несчастный случай, человек на операционном столе, а крови его группы нет. Ты — родственник, у больницы — ни денег, ни машин, ты садишься в свою тачку, гонишь на пункт, платишь деньги и привозишь кровь или донора.
— А можно приходить иногда и покупать по стаканчику?
— Вроде как на опохмелку?
— Нет, для искусства.
— Я тебя, Ева, уважаю, за то что ты борешься не с преступностью…
— А за то, что я замахнулась на систему! Ну и что?
— Я ради тебя могу даже и на пункт переливания крови позвонить и сказать, что у меня кончилась красная краска, а мне надо дорисовать закат, не продадут ли они немножко крови?..
— Спасибо! Тебе! Симаков!
Приехавший в управление Николаев написал рапорт на оперуполномоченного Волкова, а Волков уже позвонил Гнатюку и доложил о противоправном поведении его коллег — Николаева и Кургановой. Гнатюк вызвал нарушителей к себе.
— Для начала я хочу знать, как обстоят дела у Кургановой с несчастным случаем на киностудии, а у Николаева с китайцами?
— Мне нужно допросить оператора, работавшего с Покрышкиным. Для полной ясности неплохо бы провести психологическую экспертизу, прошу написать запрос на психоаналитика. Вот моя докладная об этом.
— Вы нашли Кумуса? — спросил Гнатюк с удивлением, да еще произнес с ходу незнакомую фамилию. Ева сразу поняла, что адвокат Покрышкина достает его с утра. Она потупила глаза и сказала, что пока работает над этим.
— А у меня ничего нового, — вздохнул Николаев. — О записке осведомителя я написал все в докладной, версия такая: через нашу страну китайцы переправляются в Европу, именно у нас для них делают документы, нелегально оформляют визы, помогают перекачать капитал, все это за огромные деньги. Документы такого отличного качества, что я тут подумал — они настоящие! Просто они взяты у других китайских граждан… Ну, к примеру, расстрел автобуса. На мой запрос предоставить документы убитых не поступило никакого вразумительного ответа: документы пропали. Кто-то расстрелял автобус, ничего не взял, кроме документов… Это же бред, убить из-за паспортов, но чего не бывает.
— Ваш осведомитель… Что с ним? Встреча-лись?
— Он пропал. Я думаю, он больше не появится, он мне больше не верит.
— Лирика, — сказал на это Гнатюк. — Организуй розыск, он-то живет здесь официально!
— Слушаюсь.
— А теперь по поводу ваших воспитательных методов. Садитесь. Ваш номер с моргом мне понравился. Я вам расскажу, как меня приучал к дисциплине мой начальник в… каком же это году?..
Вторник, 22 сентября, вечер
Ева с Николаевым обедали в маленьком кафе рядом с управлением поздно, часа в три. Ева надеялась к четырем уже удрать на дачу к Далиле и Кумусу, но Николаев позвал ее на допрос Кота. Ева купила в буфете апельсин.
Допрос проходил в кабинете следователя Калины Татьяны Дмитриевны, женщины без комплексов, как сказал о ней адвокат Покрышкина. Николаев и Ева пришли первыми, суетливая Татьяна Дмитриевна, запыхавшись, открыла кабинет и строго посмотрела на коленки Евы.
— У вас юбка не по уставу, — сказала она. Ева закатила глаза вверх, Николаев скучно посмотрел на ее юбку.
— Вроде в норме, — задумчиво заметил он.
— Это у меня в норме, можете измерить, а у Кургановой совсем не в норме!
— Придется отложить, — вздохнул Николаев.
— Что отложить?
— Допрос придется отложить, юбка — это дело серьезное.
— Вам все шуточки, а я люблю, чтоб все правильно было. Допрос веду я, влезете — удалю, — сказала она и, шевеля губами, стала читать дело Кота.
Николаев посмотрел на Еву, хотел сделать ей знак выйти на минутку, но вдруг заметил, что Ева напряженно думает о чем-то.
Татьяна Дмитриевна была женщина плотная, невысокая, с напряженными чертами лица — словно всегда в ожидании неприятного вопроса или зубной боли. Она никак не могла привыкнуть к тому новому, что происходило в стране и в отделе, защищалась строгой дисциплиной и полным отсутствием чувства юмора. Рядом с современным телефоном с автоответчиком и органайзером на ее столе стоял гордый красноармеец в буденовке и с винтовкой, которая торчала вверх длинным и острым бронзовым штыком. А рядом — небольшой темный бюст Ленина, прижимающий несколько необходимых небольших бумажек.
Кот и два охранника пришли минут через пять, Ева все так же напряженно смотрела в пол, задумчиво перебрасывая из руки в руку апельсин.
Кот сначала увидел следователя Калину. Он процедил сквозь зубы приветствие и уже садился на стул, когда Николаев чуть отошел в сторону и перестал загораживать Еву. Кот повернулся на движение, ноги его так и остались чуть согнутыми, он с ужасом смотрел на руки Евы Николаевны.
— Садитесь, задержанный, наш допрос записывается на пленку, говорите ясно и внятно. Вы захватили заложника в кафе числа… минуточку… неразборчиво, какое это число? — спросила Калина у Николаева, Николаев шагнул к столу, а Ева шагнула к Коту.
Кот закричал и бросился к двери. Охранники с трудом усадили его, еще раз проверив наручники.
Ева расковыряла у апельсина верхушку и теперь засовывала туда палец, медленно и осторожно. Она села рядом со следователем Калиной, но чуть сзади, так что та ее не видела.
— Подследственный здоров? — поинтересовалась следователь. В кабинете повисла тишина. Только шумно дышал Кот, не сводя глаз с Евы. — Здоров, — сказала Калина, не дождавшись ответа. — Ответьте, с какой целью вы захватили заложника?
Кот немного успокоился. Ева вытащила палец из апельсина и облизала его.
— С целью спасения его жизни.
— Его жизни угрожали?
— Да.
— Кто угрожал жизни заложника?
— Милиционеры. Гаишники, — пояснил он доверительно, уже почти успокоившись и оторвавшись взглядом от Евы. — Они меня увидели — и давай палить, а этот мужичок, такой пьяненький, бегать быстро не умеет, я его и прихватил, чтоб не убили ненароком.
— Почему сотрудники ГАИ стали в вас стрелять? — Калина наклонилась пониже над листами и скрыла зевок. — Что вы делали в кафе?
— Ну, ладно… Это я стал стрелять… Первый, ваша взяла. А потому что испугался!
Ева засунула теперь палец в апельсин быстро резко. По ее руке потек сок. Она медленно достала палец и опять облизала его. Калина заметила, что Кот все время смотрит куда-то в сторону, повернулась к Еве. Та протянула ей апельсин. Калина отказалась.
— Значит, вы испугались… Чего вы испугались?
— Ну… я испугался, что они пристрелят пьяного нечаянно.
— Подследственный, не путайте меня… Вы стали стрелять по милиционерам, потому что испугались их, забежали в кафе и там взяли заложника. Отвечайте на вопрос, почему вы стали стрелять в милиционеров.
— Ну… я… — Он не мог оторвать взгляда от рук Евы, Ева ритмично засовывала и высовывала палец из апельсина. — Я, знаете… Я подумал… вдруг я что-нибудь такое натворил, а они хотят меня за это убить… Ну, может, я банк ограбил когда-нибудь?
— Вы грабили банк? Когда, какой?
— Я не знаю, верней, не помню, это вы должны сказать мне, когда и какой, а я должен отпираться.
Ева подняла апельсин вверх и стала выжимать сок на высунутый язык. Николаев не выдержал. Он сделал знак Калине, что ему надо выйти. Открыв дверь, он позвал Еву. Ева встала, положила апельсин на стул и медленно прошла мимо Кота. Кот старался не упустить ни одного ее движения. Ева с удовольствием отметила, что страх у него прошел полностью.
— Слушай, — сказал ей Николаев в коридоре, — у тебя проблемы, и я готов тебе помочь. Немедленно, — добавил он, подумав.
— Каким образом?
— Пойдем ко мне. — Он потащил ее за руку. Ева освободилась.
— В чем у меня проблемы?
— Прямо здесь показать? Пойдем ко мне в кабинет, здесь это неудобно.
— А почему ты решил, что у меня проблемы? — Ева говорила, словно задумавшись о чем-то своем.