Иван Филиппович очень уважал газету «Правда», которую Олимпиада Петровна уважать никак не могла, даже если бы захотела. Муж всегда стремился выписать «Правду» для ежедневного наслаждения, но вместо «Правды» Олимпиада Петровна выписывала журнал «Работница», который сильно раздражал Ивана Филипповича чересчур позитивным взглядом на жизнь и феминистской направленностью, хотя тогда такого слова ни Иван Филиппович, ни Олимпиада Петровна еще не знали.
Зато когда Иван Филиппович захотел купить машину «Москвич», его жена «Москвич» надменно отвергла, потребовав покупки «Жигулей». В результате никакой машины не было куплено вообще, зато супруги целый год ежедневно ругались по этому поводу, обвиняя друг друга в несговорчивости и угрожая разводом.
Как подумаешь, что виной тому были обыкновенные селедка и хрен…
Долго жили они так, раня друг друга своей непримиримостью, пока избыток продолжительных лет, копившийся постепенно и незаметно, не утишил их дух и не привел их существование в зыбкое, легко нарушимое равновесие.
В пожилом возрасте Иван Филиппович радикально переменил свои политические взгляды, переметнулся от коммунистов к демократам и часто ратовал в семье за свободный рынок, вступление в ВТО и свободу слова. К этому времени Олимпиада Петровна постепенно перекрестилась в завзятую коммунистку и оттого сильно противилась свободному рынку, не допущала мужа вступать в ВТО, а свободу слова в своей семье вообще мечтала изничтожить на корню.
И когда Иван Филиппович включал вечерние новости, его супруга, незаконно завладев телевизионным пультом, переключалась на мексиканский сериал, где были нежные возлюбленные, любовь, нетяжелые жизненные трудности и счастливые развязки приятных страданий — то есть все, чего не было в ее жизни, исключая разве сами трудности и страдания.
Иван Филиппович в семейных спорах часто настаивал на своем хрупком здоровье и на этом основании требовал снисхождения к себе и усиленного питания. Однако Олимпиада Петровна ему не верила, утверждала, что он здоров как бык и непременно ее переживет, на что Иван Филиппович сильно обижался, даже немного плакал и обещал, что не переживет, пусть она даже не просит. Но Олимпиада Петровна фыркала, что не попросит ни за что, пусть и не надеется. Иван Филиппович, разобиженный, охая, отворачивался к стене, в то время как его жена, постанывая, отворачивалась к окну.
А потом, когда Олимпиада Петровна заболела тяжелой болезнью, она все твердила, что скоро умрет, а Иван Филиппович в пику ей твердил, что она нипочем не умрет и что умирать глупо и неразумно, потому что он все равно умрет первым.
Но Олимпиада Петровна всегда поступала глупо и неразумно.
Ввиду своей неминуемой кончины она заказала себе гроб, который оставила в доме дожидаться подходящего случая. И хотя гроб жал ей в бедрах и она могла втискиваться в него лишь боком, так как за время болезни сильно раздалась в теле, она все равно очень его любила, вытирала с него пыль и старательно полировала лаковые деревянные грани. И всегда прогоняла оттуда кота Пафнутия, когда тот устраивался там вздремнуть.
Понятное дело, Иван Филиппович гроб не любил и даже терпеть его вида не мог. Поэтому он никогда не прогонял из него кота и даже, наоборот, подсаживал в домовину эту любящую уют тварь и прижимал ее своей старческой рукой, когда та вырывалась и царапалась, требуя свободы. Однажды он попытался продать гроб на сторону, но Олимпиада Петровна спасла свое последнее пристанище в самый драматический момент, когда сосед Палыч, подговоренный ее противоречивым мужем, уже тащил со двора драгоценную домовину.
В этот миг, впервые за пятьдесят шесть лет вооруженного противостояния доведенный до крайней точки, Иван Филиппович во всей красе развернул свой аспидский характер.
— Или я, или гроб! — заявил он супруге, с очевидными намерениями сжимая в руке топор.
— Ах так! — воскликнула Олимпиада Петровна, хищно прищурив плохо видевшие к старости глаза. — Тогда… Тогда я…
Она не договорила, потому что в этот самый момент умерла. Иван Филиппович не сомневался, что она сделала это только чтобы не расставаться с ненавистным ему гробом.
Как он рыдал на похоронах, как плакал! Он обливался слезами и упивался своей скорбью. Глядя на его метания у одра супруги, соседи дивились. «Надо же, — говорили они, — всю жизнь как собаки жили, а оказывается, тоже любили друг друга». И плакали, наблюдая стенания оставленного старика.