Наутро он надевает растянутые треники и шлепанцы без задника, с дыркой, из которой удивленно выглядывает крючковатый мизинец с желтым ногтем, и отправляется выносить на помойку остатки своего подпольного пиршества — потому что домработницы у него нет, а любовнице-библиотекарше опасно доверить мусорное ведро.
Он торопливо зарывает свой грех в мусорном баке и, воровски оглядываясь, трусит обратно в подъезд. Лицо его при этом сохраняет виноватое выражение. Он клянется себе в том, что больше никогда и ни за что… Он не позволит себе… В целях самосохранения… Пока не накопит еще миллионов сто… А когда накопит, то уедет куда глаза глядят, бросив библиотекаршу, шлепанцы и подержанное мусорное ведро… И будет смеяться, хохотать и проживать миллионы. Будет швырять официанту сотенные купюры и хватать красоток за ляжки. Будет выбрасывать на помойку ненадеванные смокинги и недоеденные бутерброды с языками скворцов. Впереди его ждет реванш, он возьмет свое!
Но он обманывает самого себя. Потому что той суммы, которая покажется ему достаточной, ему не накопить никогда. Он всю жизнь проведет в растянутых трениках, с библиотекаршей и мусорным ведром, так и не вкусив настоящей жизни. Он умрет в районной больнице — его просто забудут на матрасике в коридоре, где он будет корчиться, лишенный простыней и надежды. Только после его смерти узнают, что он был миллионером. Но и это не принесет ему особой радости. Его похоронят на кладбище за казенный кошт, а деньги за отсутствием наследников конфискует государство. И даже библиотекарша не придет навестить его могилу, по гроб жизни обиженная его коварным недоверием. И единственное, что ему вспомнится в тоскливый предсмертный час, когда хладное дыхание смерти уже коснется бледного чела, — это та колбаса, те лобстеры, то вино, та осетрина, тот паштет из гусиной печенки. И рай ему представится гастрономическим отделом дорогого супермаркета, где упитанные ангелы в белых халатах и крахмальных наколках будут парить между праведниками, разнося изысканные яства. Впрочем, скорее всего, он попадет в ад, хотя ад ему и так досконально известен, ведь вся его жизнь, за исключением тех сладких гастрономических мгновений, была сущим адом…
После таких разъяснительных бесед Кузька, восторженно сглотнув слюну, зверем бросался на мусорную кучу. С удвоенной энергией он внюхивался в объедки, придирчиво изучал этикетку дешевого «Агдама», инспектируя на вкус содержимое бутылки, — потому что подозревал тайного миллионера в таком изощренном коварстве, как переливание благородных напитков в емкости из-под дешевого вина. Он придирчиво исследовал колбасные белкозиновые шкурки, подозревая их в грехе натурально-кишечного происхождения.
О, это была работа, достойная Шерлока Холмса! Это был ювелирный труд, это были аналитические расчеты с математическими выкладками. Это был порыв вдохновения, следующий сразу же за порывом отчаяния. Были проверены все помойки в округе; из объятий слепого отчаяния искатели не раз переходили к безрассудной розово-сиреневой надежде и обратно. Не раз они клялись бросить все, не раз обманывались в своих ожиданиях, попавшись на удочку деньрожденческих чревоугодий, которыми изредка грешили рядовые граждане, на тринадцатом году перестройки дорвавшиеся наконец-то до товарного изобилия.
В конце концов подозрительные по мусору граждане отсеивались: или у них не было растянутых треников, или им не хватало дырки в шлепанце, откуда выглядывал бы желтокорый мизинец, или их обходила своим вниманием библиотекарша, воспитанная на Тургеневе и идее самопожертвования. Эту святую женщину они заменяли женой, детьми и семейными скандалами с мордобитием, неблагозвучными и бесперспективными.
Но вот однажды домушникам повезло. Однажды утром на помойку пришел Он.
Это действительно был Он! У него было все: и треники, и шлепанцы, и мизинец… В руке он нес мусорное ведро, заботливо прикрытое тряпицей для предотвращения всеобщего любопытства. При этом владелец мусора настороженно оглядывался по сторонам, как бы подозревая окружающих в злом умысле, и лицо его хранило такое выражение, какое могло бы хранить лицо, замеченное в недавнем пире чревоугодия, недостойных помыслах, кассете с порнушкой и связях с близорукой библиотекаршей в очках.
При виде него у Сифоныча что-то екнуло внутри. Он инстинктивно вжался в мусор, уткнув лицо в гнилую портянку и одновременно притиснув голову Кузьки к разливу тухлого яйца.
— Тсс! — только и успел пробормотать он, притворяясь ветошью.
Клиент, еще раз пугливо оглянувшись по сторонам, выбросил мусор и заспешил домой, смущенно поддавая задом.