А кирпичи из портфеля по дороге домой выкинула за ненадобностью.
Ну, конечно, на следующий день в школе большой скандал учинился. К завучу меня тягали. Избила, говорят, чуть не до могильной плиты.
А чего такого, если я Садильникову всего-то один раз портфелем по голове шибанула? Другая бы на ее месте только поврежденную прическу поправила и пошла бы как ни в чем не бывало. А у этой — сотрясение мозга и шрам на волосистой части головы. А у Лильки пара ребер сломанными оказались — слабые ребрышки попались, ерунда.
Меня чуть из школы не исключили. Только и спасло, что Садильникова без сознания оказалась и не помнила, кто ее портфелем оприходовал. А то бы я ей… Лиля честно соврала: это, мол, Вика сама поскользнулась и ударилась головой. И мол, она, Лиля, тоже сама упала и добровольно ребра сломала.
Ну, все поверили… Конечно, разве простым портфелем можно совершить такое значительное членовредительство?
Завучиха мой портфель изъяла, осмотрела. Трудовик экспертизу провел. Решили: нет, нельзя этим портфелем так измордовать, несмотря на то что у него углы железом окованы.
Короче, Садильникову в больницу отволокли со сломанными ребрами, а Лильке голову зашили и выписали прямо перед контрошкой по математике. Или наоборот?.. Не помню за давностью лет… Короче, после этого-то случая мы с Лилей сдружились окончательно. На всю оставшуюся жизнь.
Вот какие мы с ней стали подруги, неразлейвода!
Поэтому, когда Садильникова вышла из больницы, то, видя нашу нежную девичью дружбу, она к нам даже не приближалась, опасаясь за свои ребра. А мы с Лилькой дружили демонстративно, и если Лилька на физкультуре в одну пару с Садильниковой попадала, то боялась с ней водиться и, сославшись на здоровье, отказывалась выполнять совместные упражнения.
А Садильникова, лишенная подруги и внимания коллектива, стала упорно заниматься фортепьянами и в короткое время выучила песню «Взвейтесь кострами, синие ночи». И с этой песней послали ее на городской пионерский слет, а оттуда на республиканский, а потом уж на всесоюзный. И везде она пела эту песню, поражая слушателей своим дребезжащим голоском (который у меня лично ничего, кроме рвотных позывов, не вызывает) и политической ангажированностью репертуара.
С того времени она со сцены и не слезала. Все пела и пела! Сначала — про пионерские ночи и детей рабочих, потом — про любовь и кровь, теперь — про братков и «не пытай ты меня, мусорок», а недавно я ее слышала — творчество свое к однополой любви повернула. Оно и понятно, возраст такой, что уже никакими круговыми пластиками лица не скроешь, о вечном пора задуматься.
Я, может, тоже в хоре участвовала, меня, может, на слет юных пионеров тоже однажды хотели послать! И в театральный я поступала два года подряд… Но ведь это не повод, чтоб в телевизор без мыла лезть и своим изображением бывшим подругам жизнь портить! Не имея внешних данных для эстрады, кроме козлиного голоса и врожденной наглости!
Больше Вика в наш город носу не казала. Отца ее, директора завода, в Москву перевели, мать за ним подалась, а больше ей у нас делать было нечего.
Таким макаром мы с Лилькой намертво дружили до самой ее свадьбы. Конечно, с Вадиком я ошиблась, дала слабину. Опрометчиво позволила подруге выскочить за него.
Надо сказать, в то время я сама собиралась покончить с девичеством. Подобрала себе подходящего парня с хорошей родословной и подумала: чего Лильке одной без меня валандаться, за ней глаз да глаз нужен! Выдам-ка я ее тоже замуж!
Ну, тут как раз Вадик подвернулся. Поначалу Муханов притворялся эдаким ангелочком. Цветы дарил (мне), в театр самодеятельный приглашал (меня). Ну, понравился он мне слегка. Ладно, пусть, решила я, Лилька попользуется — добрая я потому что. Я же тогда не знала, что вскоре в свете изменившихся исторических условий Вадик развернется в крупного предпринимателя. А если б знала, то уж, будьте покойны, нипочем бы не сплавила его на сторону! Она ведь, Лилька, его испортила — потакала мужу во всем, вот он и распоясался. Перестал с пиететом относиться к женским советам, самостоятельным себя возомнил.
А своего супружника Петю я по прошествии короткого времени выгнала вон. Бестолковым мне показался, не оправдал надежд, только все вздыхал об упущенных шансах, судьбах родины и бесперспективности исторических путей. Надоел даже! И ел больно много, после сытного ужина пачку сметаны за один присест уминал без зазрения совести!
Конечно, я с ним погорячилась, признаю. Только больно было обидно, что Петька в школе все за Викой ухлестывал, а потом, когда она им пренебрегла, на меня переключился от безысходности.