— Ой, да хватит уже нежностей!
Лайвбирер нажал на какую-то кнопку, и меня выгнуло на кушетке дугой. Последним ощущением было то, с какой силой я сжала руку Коко — у простого человека кости перемололо бы в труху. Хорошо, что охотники крепкие, у предсказателя просто будут синяки.
Перед глазами закрутились воспоминания. Рядом со мной оказались Красный и Кричащий, которые с интересом всматривались в эту киноленту. Мы стояли в белом нигде, и куда ни кинь взгляд — везде были картины моей жизни.
Мимо некоторых картин я проскакивала, не желая останавливаться. Короткий взгляд на Рэйвен, дочь Коко, вызвала такую боль в сердце, что оно едва не остановилось. Девушка была настолько похожа на отца, что не требовалось никакого другого подтверждения родства. От меня она взяла разве что свой пол.
Мелькали лица Лило и Аянами, промчались мимо воспоминания о беременности, когда отцом ребёнка должен был стать Торико. Я пыталась проскочить мимо этих фрагментов памяти, но всё равно останавливалась рядом хотя бы на секунду, теша своё сердце.
Вереница ингредиентов оставляла на языке свой вкус, гурманские клетки от них то пытались эволюционировать, то умирали. Вот ещё одна опасность погружения в воспоминания: тело тратит слишком много энергии.
Я видела своих Королей в тысяче вариаций. И тех, что были больше зверьми, нежели людьми, и тех, кто зашёл за порог человеческой эволюции. Нежных любовников и самых жестоких убийц, ломающих кости.
На одной из картин я остановилась. Это воспоминание я хранила очень бережно, потому что больше никогда не видела Коко столь взбудораженным.
Он ходил из одного угла небольшой комнаты в другой, под ногами предсказателя хрустели листы бумаги. Коко то взмахивал руками, собираясь что-то сказать, то замирал, то нервно разминал пальцы. Но не говорил ни одного слова.
При возвращении воспоминаний я занимала своё же место. Так что я сидела на кровати, подогнув под себя ноги, и с интересом наблюдала за метаниями охотника.
— Ну что? — спросила я.
— Это просто…. просто… у меня слов нет, Комацу! Я не знаю! Ты словно посылка, которую один мир передаёт другому, оставляя метки, как почтовые марки. Невероятно!
Он сел рядом со мной и от избытка эмоций взлохматил мои волосы. Я, тогда мужчина, ткнулся лбом охотнику в грудь и успокоенно выдохнул.
— Это точно надо исследовать! — обнял меня Коко.
— Не надо. Не надо.
Это воспоминание, словно по нитке, вытянуло за собой другое: Коко, с разорванной грудной клеткой. Яркие радужные попугаи клевали его лёгкие, пачкая зелёные клювы в тёмной крови. Ядовитые Ара, они любят отравленное мясо.
Я с нервным смехом стоял рядом с телом Коко, дрожащими руками пытаясь отогнать чёртовых птиц. Что-то кричал, говорил, уговаривал. Потом вытащил из руки охотника крошечные красные ягоды, — взрывную клюкву, которая так похожа на изысканную клюкву во всём, — и разжевал их.
Взрыв разнёс мне голову. И вновь знакомый потолок.
Я отвернулась от воспоминания и продолжила тянуться к тем, за которыми пришла. Несколько раз на языке оседал вкус Бога, отчего в желудке тяжело ухало. Мне был противен главные мировой ингредиент, какая неожиданность!
Листая собственную память, я без сожалений отбрасывала неприятные моменты. К сожалению, про плохое думалось намного легче, так что Коко наверняка увидел, как меня убивают тысячью способов. На одном из воспоминаний пришлось задержаться.
Стерильно-светлая комната без каких-либо опознавательных признаков. Есть окно, вместо стекла и рамы растянут желейный прозрачный пузырь. Я хорошо видела лес и поле с зимней смородиной, от которой в летний жаркий день парило холодом.
В комнате — только операционный стальной стол, от которого я не могла отойти. Не было ног. Обрубки, которые Тамара ранее прижгла какой-то жучиной кислотой, тянуло почти так же, как поначалу мои руки в этом мире. Вот почему боль казалась мне знакомой.
Я смотрела в окно, хотя прекрасно слышала, как Тамара ходит рядом. Она что-то напевала, бормотала, разговаривала с Томмиродом, который уже года два был как мёртв. Вместо дальнейшего созерцания природы я повернулась к женщине.
Розовые волосы, длинные. Это в нынешней жизни Торико её обкорнал, так-то Тамара предпочитала щеголять шикарной гривой. Тонкие волоски шевелились, как у Санни. Они не обладали той же силой, но могли стать неплохой заменой рукам: поддержать, указать, обхватить.
Тамара повернулась ко мне. Глаза у неё были абсолютно безмятежные, хотя в руках женщина держала моток лески. С ней она обращалась даже лучше, чем с ножом.
Это как с мягким коржом для торта: обмотать леску вокруг части тела, перекрестить концы и потянуть их в разные стороны с достаточной силой. В итоге — ровный срез, который можно обрабатывать кислотой, чтобы я не умерла от обескровливания.
Рука отделилась от тела с тихим шелестом — так звучала разрезаемая кость. Прежде чем хлынул поток крови, Тамара плюнула мне на плечо. Рану прижгло.
Ах, да. Она же ядовитая.
Руку она мою потом приготовила и отправила Зебре, насколько я помню. Охотник тогда блюдо съел, потому что хотел отдать дань уважения мне и моему телу. Но это я узнала в следующей жизни, когда спросила Зебру «гипотетически».
Воспоминание метнулось было к этому разговору, но я усилием вернула его к розововолосой. Пролистнув отрезание второй руки и бережное укладывание обрубка-Комацу на стол, я сосредоточилась на интересующем меня: на бое.
Короли искали меня, но слишком долго. Тамара успела отхватить мои ноги и руки, отрезать грудь, — тогда я была женщиной, — щёки, ягодицы, вынуть несколько внутренних органов. Всё с особым тщанием готовилось и отсылалось Небесным. Месть за Томмирода была весьма изощрённой.
Вот и бой. Торико и Зебра — основное нападение, Санни страхует с мелкими деталями, Коко не даёт Тамаре уйти. Короли используют максимум своей мощи, теряют человеческий облик, разрушают всё вокруг, но Тамара всё равно уклоняется практически ото всех атак.
В какой-то момент Королям не везёт: Санни припадает на колено из-за разорванной ниже колена ноги. Такое не воссоздаст и восстановительная кулинария. Тамара пользуется моментом и, собрав волосы Короля в кулак, отрезает их.
У Санни сенсорный шок. Это чертовски больно, ведь в волосах множество нервных окончаний. Тамара не успевает перерезать Королю горло, её спугивает ядовитый снаряд от Коко.
Бой идёт с переменным успехом. В какой-то момент Тамара перестаёт походить на человека: из спины у неё вырываются жучиные клешни, у рта появляются жвалы, над глазами раскрываются две новых пары. Крылья, выстрелившие из лопаток, были практически сразу разъедены ядом Коко, ведь иначе Тамара могла бы сбежать.
Я не вижу весь бой, потому едва могу шевелить шеей. Нельзя ни встать, ни сесть, только терпеть, терпеть, терпеть… потому что конец в любом случае близок.
Тамара подскакивает ко мне, занося острую клешню над шеей. Короли замирают: они только обратили внимание на то, как я выгляжу. Зрачки у Торико сужаются так сильно, что я их практически не вижу, радужка мгновенно становится ярко-красной. Я смотрю только на Торико, поэтому не вижу других Королей.
— Смотрите, смотрите, что осталось от вашей дорогой Ко-ма-цу-у, — довольно тянет Тамара. — Что, детка, хочешь ещё что-то сказать своим любимым Королям? Ну же, говори, говори! Говори с убийцей моего хозяина! Моего любимого Томмирода!
В воспоминании я могу смотреть не только на Торико, но и на других. Коко весь белый от покрывающего его яда — этот намного сильнее привычного чёрного или фиолетового, убивает буквально за мгновение. Зебра почти такой же белый, только из-за бледности: в той жизни мы были практически неразлучны. В его глазах я увидела отражение своего же решения.
Убейте эту суку, хотела бы я сказать. Только языка не было.
Поэтому я просто рванулась вперёд, напрягшись всем остатком тела. Клешня оказалась достаточно острой, чтобы войти в мою шею до половины, но застряла в позвоночнике. Я успела увидеть, как кинулись охотники вперёд, прежде чем очнулась в своей квартире.