Я вернулась к зеркалу. Значит, так. Приосаниться, лопатки свести, грудь вперед, живот поджать... Вот с попой не помню. Вроде бы ее тоже полагается каким-то образом поджать. Однако эта часть моего тела – не криминальная, пусть остается как есть.
Посмотрев на себя, я рассмеялась. Ну вылитый маршал на параде! Поистине, чем больше стараешься, тем хуже результат. Лучше обойдемся народными средствами. Скомандовав себе «вольно», я причесалась, подкрасилась и отбыла в ресторан.
Туров ждал меня за нашим столиком. И не просто ждал. Посредине стола красовался большой букет гиацинтов! Я невольно бросила взгляд на другие столики. Какие-то маленькие букетики оказались и на них. Но не гиацинты. Выходит, это для меня?
– Глафира, я понял, что пить вам сегодня нельзя, но любоваться цветами, надеюсь, можно? – поднялся мне навстречу Никита. – Вот я и решил... Для поправки, так сказать, настроения.
– Спасибо. Это мои любимые весенние цветы.
– Мне тоже понравились. Яркие, пахнут весной.
Гиацинты благоухали на весь столик, а у меня забилось сердце от радости.
– Что будем есть для поднятия настроения? – поинтересовался он.
«О юбилее ни слова, – подумала я. – Значит, действительно это только повод?»
Но все же Туров пригласил меня для делового разговора, и я начала:
– Знаете, кое-какие мысли по поводу вашего юбилея у меня есть.
Порывшись в сумочке, я извлекла на свет свои записи и, глядя в них, хотела продолжить, когда он перебил:
– Ой, умоляю, давайте на потом оставим. И, может, даже вообще не сегодня. Совсем настроения нет. Как вспомню, что мне скоро пятьдесят, начинаю чувствовать себя птеродактилем или динозавром. А сегодня день такой чудесный. Солнечно. Весна. Хочется чувствовать себя молодым, полным сил. И такая чудесная возможность – пообщаться с приятным человеком.
Это уже было интересно. Он не просто оттягивал разговор о делах, а давал понять, что приглашена я сегодня совсем не за этим. Или мне снова кажется, а ему просто хочется сперва пообедать и поболтать? Я отважилась на провокацию:
– Для того чтобы почувствовать себя молодым и полным сил, пригласили бы кого-нибудь помоложе, а не заморенную работой и жизнью женщину. Боюсь, я не очень хорошее средство для вашего омоложения.
– Глафира, во-первых, перестаньте кокетничать, а во-вторых, с кем-нибудь помоложе, как вы изволили выразиться, я, наоборот, почувствовал бы себя даже старше, чем есть.
– Почему?
– Потому что молодость не заразительна, а разрушительна. Только глядя на молодого человека, окончательно понимаешь, насколько ты стар.
– Никита, ваши слова звучат ужасно. Я уже чувствую себя глубокой старухой.
Он досадливо крякнул:
– Вот. Поднял, называется, человеку настроение. Хотел сделать комплимент, а в результате вышло наоборот.
– Буду великодушна и разрешу вам объяснить смысл комплимента своими словами.
– А смысл его в том, что мне с вами замечательно разговаривается и у нас очень много общего.
Видимо, я не сумела скрыть изумление. Что у нас общего? Мы с ним встречаемся второй, ну третий раз в жизни, считая Лизину свадьбу, и почти ничего друг о друге не знаем.
– Не удивляйтесь, не удивляйтесь, – продолжал он. – У нас с вами масса общего. Детство прошло в одно и тоже время и жили мы в одном и том же городе. Думаете, этого мало?
Я пожала плечами.
– Немало, – убежденно произнес он. – И юность у нас с вами общая, и зрелые годы...
– Ясно, в общем, мы с вами почти родственники.
– Не иронизируйте. Москва превратилась в настоящий Вавилон.
– Среди которого мы с вами единственные здесь родились, выросли и всю жизнь прожили.
– Некоторое преувеличение в ваших словах, конечно, есть, но в целом вы гораздо ближе к истине, чем думаете. Меня сейчас большей частью окружают люди, съехавшиеся со всех концов нашей необъятной родины. Начнешь что-нибудь при них вспоминать, а в моем возрасте уже иногда начинает одолевать ностальгия по молодым годам, так вот, ударишься в воспоминания, а в ответ – никакой эмоциональной поддержки. Я сперва удивлялся. Жили вроде в одной стране, ан нет: многое у нас было разным. До смешного: помните, хлеб был такой черный – «Орловский» назывался. Кирпичиком, с масленой корочкой. Вкуснейшая вещь, между прочим. А где-то, кажется, в конце восьмидесятых исчез. Кому он помешал? Хлебозаводы, на которых его выпускали, до сих пор есть, а хлеб отошел в область предания. А самое-то интересное, что и в прежние времена его оказывается нигде, кроме Москвы, не было.
– Помню. Я тоже его очень любила. – Я вдруг почти ощутила на языке вкус «Орловского». – А еще был такой круглый – «Столовый». Круглый, правда, и сейчас есть, только вкус у него совершенно другой.
– И от «Бородинского» нынче одно название, – скорбно проговорил Туров.
Я усмехнулась:
– Никита, можно подумать, мы с вами сидим не в одном из лучших ресторанов Москвы, а в голодающей губернии. Кто бы со стороны послушал.
– Зато единение налицо, – иронично откликнулся он. – Видите, я всего лишь два сорта хлеба упомянул, а какая у вас эмоциональная реакция! А будь вы на пятнадцать лет моложе или из другого города, сейчас в лучшем случае вежливо мне поддакивали бы. Знаете, даже у мороженого в разных городах был разный вкус. Например, эскимо за одиннадцать копеек в Москве это совсем не то, что эскимо за одиннадцать копеек в Ялте.
– И сама Ялта теперь, между прочим, уже заграница, – добавила я.
– Никак не могу привыкнуть. Меня все детство туда возили. До сих пор воспринимаю ее как родной город.
– И Ялту, и вообще Крым. – Я вполне разделяла его ностальгию.
– Вас тоже туда возили? – Он просиял.
– Всего один раз. Но, наверное, именно потому так ярко запомнилось.
– А куда именно?
– Куда-то под Ялту. Зрительных и эмоциональных впечатлений полно, а вот название поселка забыла. И спросить теперь не у кого.
– Моих родителей тоже уже нет. – Помолчав, он с задумчивым видом продолжал:
– Представляете, папа мой умер в сорок семь лет. Моложе чем я сейчас! А мне он казался солидным, пожилым человеком. Совершенно себя таким не ощущаю.
– Ой, у меня то же самое. Мама была такая строгая, я всегда ее побаивалась. Мне даже в голову бы никогда не пришло с ней на равных общаться: непреодолимая возрастная дистанция. Чтобы я могла с ней поговорить, как сейчас Сашка со мной! Да никогда! А уж выговаривать ей, как Мавра мне, – даже в голову не пришло бы. Это было просто невозможно.
– Похожее ощущение, – покивал Никита. – Дома отец и мать были полными хозяевами. Мои суждения и взгляды на мир их вообще не интересовали и в расчет не принимались.
– Полная диктатура, – хмыкнула я.
– Именно, – подтвердил он. – Любящая, но диктатура. Видите, и тут мы друг друга понимаем.
– Как странно, – поневоле вырвалось у меня. – Действительно у нас много общего.
Он посмотрел мне в глаза.
– Ничего странного. «Встретились два одиночества».
Я вспыхнула. Что еще за намеки? Он, как ни в чем не бывало, задумчиво продолжал:
– В этом городе почти каждый по-своему одинок. И очень трудно встретить человека, с которым говоришь на одном языке. Ой! – скорчил он извиняющуюся гримасу. – Что-то меня на лирику потянуло. Обещал вам настроение поднимать, а сам...
– Никита, вы мне подняли настроение, – перебила я.
– Правда? – Уголки его губ вздернулись, лицо неожиданно сделалось лукавым. – В таком случае, может, перейдем к делу?
Глава VIII
На работу я возвратилась в совершенно растрепанных чувствах. Состояние мое граничило с яростью. Меня «поматросили и бросили»! То есть заказ Туров не отменил. Наоборот, мы с ним целый план успели составить. Но я совершенно не понимала, чего он от меня добивается. Зачем были эти цветы, эти разговоры о «нашем» ресторане, «нашем» столике, а потом еще оказалось, что у нас, видите ли, так много общего! И слова его были такие искренние, чуть слеза не прошибла. Я и растаяла. И поверила, что интересна ему. Ну если и не как женщина, то хотя бы как человек. Вообще-то в его словах сквозил намек, что я его и как женщина привлекаю. А потом – раз, и весь интим словно выключили. И Туров вдруг стал такой деловой-деловой.