– Я недавно переехала, – снова заговорила Элизабет. – Дом еще похож на поле битвы, но я хотела бы показать тебе его.
Сделав глоток коктейля, чтобы придать себе храбрости, Лора снова осмелилась посмотреть ей прямо в глаза.
– Ничего не доставит мне большего удовольствия…
– Вот так все у нас и началось.
Я слушал Лору, удерживаясь от малейшего осуждения, хотя ее рассказ глубоко потряс меня. За всю свою жизнь я так и не узнал, кем на самом деле была моя мать – и никто, за исключением Лоры, этого никогда не узнал. Я снова вспомнил фразу из письма: «Как ты себе это представляешь: мы будем жить в доме семейной парой, как ни в чем не бывало, воспитывать ребенка?» Действительно, что они могли сделать? Если тогда косо смотрели на мать-одиночку, то что было бы с двумя женщинами, состоящими в связи? Не ждать же им было семидесятых, когда в Калифорнии отменили законы против лиц нетрадиционной ориентации?
– Когда вы узнали, что она беременна?
– Бетти призналась мне в этом через несколько недель после нашей встречи. Она была подавлена. Можно подумать, что в ней уживалось две женщины: одна дала жизнь этому ребенку, другая же была в отчаянии, что ее карьера будет разрушена…
– Думала ли моя мать, чтобы избавиться от ребенка?
– Она бы никогда не сделала подобного!
– Вы в этом действительно уверены?
– Она ни за что на свете не отказалась бы от тебя! В апреле мы, к своей большой радости, узнали, что съемки откладываются на несколько месяцев. Для Бетти это был словно спасательный круг. Недели шли, мы избегали встречаться в общественных местах. Лос-Анджелес большой город, но многие там знакомы друг с другом. Мы прятались. Чаще всего я приходила к ней: видеться у меня в квартире было куда рискованнее. Однажды мы вдвоем уехали на уикенд в Оушенсайд. Мы поселились в очаровательной маленькой гостинице, где я зарезервировала номер на свое имя. Разумеется, мы взяли себе отдельные комнаты, чтобы выдать себя за сестер, но Бетти была расстроена.
– Почему?
– Ей показалось, что мужчина на стойке раскусил наше представление. В тот день я поняла, что мы никогда не будем счастливы, что осуждение других неминуемо погубит наше счастье, что бы мы ни делали.
Лора будто разглядывала что-то находящееся очень далеко. Я чувствовал себя уязвленным ее словами: я был еще более жестоко лишен того счастья, которое она искала с моей матерью.
– В мае Бетти вернулась в Санта-Барбару. Все эти два или три дня мы перезванивались, несмотря на то что она опасалась, как бы твоя бабушка чего-то не заподозрила.
– Так это вам она звонила… Бабушка рассказала мне об этих звонках.
– Почти сразу же после родов она снова вернулась в Лос-Анджелес. Мы снова начали видеться. Но когда к ней пришел тот человек из ФБР, все изменилось. Компрометирующие фотографии, давнишняя связь с Полом Варденом… прошлое снова вторглось в ее жизнь.
– Но о вашей связи этот агент ничего не знал?
Лора покачала головой.
– Бетти считала, что за ней идет постоянная слежка, но я думаю, что ФБР ограничилось сбором компромата. Никто за ней не следил. Все, что я могла ей сказать, не возымело никакого действия. Она постоянно была настороже, а усталость делала ее состояние только хуже: приближались съемки, полным ходом шли репетиции. Мы виделись не так регулярно и за пределами наших редких свиданий принимали кучу предосторожностей.
Лора мне уже солгала с невероятной самоуверенностью. Я ни разу не усомнился в том, что она мне доверительно сообщила во время двух наших предыдущих встреч.
– Вечера на пляже Малибу на самом деле никогда не было?
– Напротив, он был, но все произошло не так, как я тогда рассказала. Бетти не сказала мне ничего такого, чего я уже не знала. Но именно там я почувствовала, что она меня избегает…
– Моя мать порвала с вами?
Мой ответ породил враждебность в ее взгляде.
– Нет!
– Но, однако, у нее было такое намерение. Письмо наводит именно на такие мысли.
– Это письмо… я же сказала тебе, что никогда его не получала! Да, Бетти вела себя все более отстраненно, да, наша история потихоньку угасала, но собственно разрыва у нас не было. Когда начались съемки, мы были настороже, чтобы не допустить ошибку. Мы избегали находиться где-нибудь вдвоем, кроме сеансов грима. Бетти не хотела, чтобы я приходила к ней. От этого я очень страдала, но знала, что она меня по-прежнему любит. Давление, которое она испытывала, было сильным, я не могла за это на нее сердиться.