Совершенно озадаченный, я дважды перечитал этот не до конца исписанный листок. Неужели я первый, кто заглянул в него спустя сорок лет? И моя бабушка не обнаружила его, складывая вещи своей дочери? Хотя нет: она не оставила бы его в тетради и, учитывая содержимое письма, отнесла бы куда следует.
Никакой даты не было, но упоминания съемок все ставило на свои места: эти слова могли быть написаны только в январе 1959 года, за несколько недель или дней до ее исчезновения. У меня в руках было ее последнее письмо или, по крайней мере, черновик, что придавало ему в моих глазах еще больше ценности: здесь она свободно выражала свои мысли.
Моим первым впечатлением было, что все в этих трех десятках строчек укладывалось в ту версию, которую сконструировали мы с Хэтэуэем. На момент исчезновения у Элизабет и правда была любовная связь. Ее больше не устраивало тайком видеться со своим любовником, у которого были все шансы оказаться моим отцом. Никакая совместная жизнь для них была невозможна: образ пары, воспитывающей ребенка, упоминался лишь для того, чтобы быть отвергнутым. Что говорило в пользу того же предположения: мужчина был женат и развод даже не рассматривался, скорее всего, из-за его высокого положения в обществе. Умирая от переживаний и все еще любя, она все же решилась порвать с ним, чтобы защитить своего ребенка и карьеру. Но в последнем пункте мы ошиблись: разрыв был решением моей матери, а не того неизвестного мужчины, боявшегося, что она обнародует их связь. Впрочем, дела это не меняло. Единственно, что менялось, это мотив убийства – а я больше не сомневался, что имело место именно убийство, – ревность, досада, гнев и чувство унижения брошенного… Гораздо более сильные побуждения, чем можно подумать.
Я пораскинул мозгами. Послав перед этим письмо или нет, моя мать встретилась в «Голубой звезде» со своим любовником и объявила, что окончательно оставляет его. Их разговор быстро закруглился. На следующий день этот мужчина снова пытается с ней встретиться или назначает свидание в Голливуде. Почему Элизабет согласилась? Неужели ей не было все ясно? Или она хотела раз и навсегда поставить все точки над «и»? Позволила задобрить себя? Впрочем, не важно… Она встречается с мужчиной, по вине которого исчезает навсегда: может быть, убийство было преднамеренным, а может быть, все произошло случайно в результате ссоры.
Еще под впечатлением от своего открытия я позвонил Хэтэуэю, но попал на автоответчик. Я оставил ему послание, я затем отправил письмо по факсу. Когда я его сканировал, в дом вошла Мариса. Я заметил, какой озадаченный взгляд она бросила на валяющиеся по всему полу вещи и коробки.
– Матерь божья! Что здесь происходит?
– Не беспокойтесь, всего лишь прибираюсь понемногу.
– Вы называете это «прибираюсь»? Что вам понадобилось во всей этой гадости?
– Кое-какие материалы… для моего будущего фильма.
– Ох!
Я знал, что достаточно произнести слова «фильм», «кино» или «сценарий», чтобы произвести впечатление на Марису. Она все время хотела говорить со мной о кинозвездах, которых я встретил, о вечеринках, где я бывал, о сплетнях, которые обсуждает весь Голливуд. Малейшее невинное замечание, касающееся искусства экрана, например, «знаете, Спилберг недавно купил себе дом в наших краях?», приводило ее в экстаз.
Поспешно закрывая две или три коробки, чтобы скрыть от взгляда их содержимое, я увидел, что у Марисы в руке огромная плетеная корзинка.
– Я же вам сказал, нет необходимости приходить. Я уже взрослый мальчик.
– По части хорошо покушать что мужчина, что мальчик – тут нет возрастов!
Покачав головой, она бросила последний взгляд на коробки и скрылась на кухне.
У себя в кабинете я прикрепил на пробковую доску рядом с последним фото Элизабет черновик ее письма. На остававшийся нетронутым участок стены я прикнопил репродукцию «Большой волны», которую привез из дома в Сильвер-Лейк. Меня буквально переполняло волнение. Все начинало обретать четкие очертания. Я очень надеялся, что помощь Хэтэуэя очень быстро позволит мне еще больше узнать обо всем этом.