– Арестовать меня? Нет, конечно!
– Что же они тогда ждут от тебя?
Элизабет скрестила руки на своем платье из белого шелка.
– Они хотят сделать из меня союзницу, точнее доносчицу. Они хотят, чтобы я рассказывала им все, что могу узнать во время съемок: про Харриса, про Уэллса, про членов съемочной группы… Он сказал: «Вы послужите своей стране, Элизабет, и разоблачите последних красных, избежавших антикоммунистических мер». Они знают, что этот фильм может сделать из меня знаменитость, большую знаменитость. Несколько ближайших лет я могла бы быть им очень полезна.
– Ты ж не позволишь им этого! Они ничего не могут сделать с тобой. У граждан есть права, а ты не сделала ничего незаконного!
– Этих людей не волнует, что законно, а что нет. Что, по-твоему, произойдет, если станет известно, что у меня есть сын или будут опубликованы те фото?
– Они не посмеют этого сделать!
– Еще как посмеют! На следующий же день моя карьера будет разрушена, и моя мать от этого умрет.
– Не говори так!
– Это не просто слова: она не выдержит такого бесчестья. А что касается Дэвида… я даже не осмеливаюсь представить себе, что будет с его жизнью. Они держат меня в тисках, Лора. Они уже многие месяцы следят за мной и никогда не рисковали бы вступить в контакт, если бы думали, что я могу их разоблачить… Я не единственная, кто в таком положении. Этот агент объяснил мне, что многие в Голливуде сотрудничают с правительством… все это содержится в большой тайне. Сотрудничают из страха, что их тоже занесут в списки коммунистов… Никто не забыл, что произошло несколько лет назад.
– Я помню все эти комиссии и их приговоры! Но это уже в прошлом, сейчас никого больше не преследуют!
– Я как будто слышу Пола! Те, кого затянуло в водоворот маккартизма, никогда больше не смогли найти работу: они все за границей – в Европе, в Мексике, и ничто не указывает на то, что однажды они вернутся. Ты не понимаешь, Лора! Сегодня все гораздо хуже, потому что эта охота больше не происходит в открытую. У ФБР есть досье на всех, на каждого человека. Они изучают наши жизни, собирают компрометирующие сведения… как те фотографии… Никто не знает, куда ветер подует. Эти люди ждут в тени; придет день, и они, лишь моргнув глазом, разрушат наше существование.
Сделав последнюю затяжку, Элизабет раздавила сигарету на песке. Она встала и снова принялась разглядывать горизонт. Крохотная желтая точка уже исчезла во мраке ночи. Как и этот корабль, она предпочла бы сейчас держать путь в далекие страны, где эти неприятности не станут преследовать ее. Уехать с Дэвидом и заново построить свою жизнь… Успех, слава – какое они теперь имеют значение!
Внезапно забеспокоившись, она повернулась к собеседнице.
– Ты не должна никому говорить то, что я тебе сейчас сказала. Слышишь, Лора, никому!
Молодая женщина выпрямилась.
– Но… я хотела бы тебе помочь, Элизабет.
– К несчастью, ты ничего не можешь сделать для меня… разве что хранить мою тайну. Я сумасшедшая, что рассказала тебе все это! Ненормальная эгоистка! Это может причинить тебе кучу неприятностей – таких, которые ты вряд ли можешь себе представить.
Носком ноги Элизабет выкопала камушек из песка. Издалека раздавались раскаты смеха последних гостей, жестоко разрушающие грустное очарование этой ночи.
– Вернемся на виллу? Мне бы хотелось уйти отсюда. Я теперь не выношу всех этих людей…
Элизабет подобрала свои туфли. Лора стряхнула песчинки с платья и принялась высматривать, как вернуться на виллу – сборище маленьких огоньков, которые, казалось, колеблются в ночной темноте, как пламя свечей.
3
Лора Гамильтон замолчала. Ошеломленный рассказом, я сидел, неподвижно уставившись на ее усталое лицо. Она рассказала все в таких подробностях, что мне казалось, будто я сам прожил эту сцену на пляже, – может быть, в другой жизни. В горле образовался комок, который не давал мне заговорить.
– Вы когда-нибудь кому-то рассказывали об этом вечере?
Она положила руку мне на колено.
– Нет, и особенно тем полицейским, которые пришли меня допрашивать после исчезновения Элизабет. Я же ей обещала в тот вечер… мне было страшно. Не буду тебе лгать, Дэвид: я умирала от страха. Я ни капли не верила тем инспекторам и не была уверена, что они верят мне. Но еще больше я опасалась, какие последствия могли бы иметь эти откровения в моей жизни. Элизабет меня предостерегала. Я знала: она сердится на себя, что открылась мне. В те времена я была наивной, но не настолько глупой, чтобы не понять, что компрометирующую информацию надо хранить в секрете. Я промолчала, о чем потом сожалела все эти сорок лет. Увидев тогда, что ты приехал ко мне, я была охвачена паникой, хоть и не показала этого тебе. Затем я испытала нечто вроде облегчения: я знала, что пришло время заговорить…