– Но сейчас у вас на это нет сил?
– Скорее, у меня на это нет храбрости. Уже больше недели я не могу спать… Я не перестаю думать о том вечере. Что бы ты ни мог подумать обо мне, я счастлива, что рассказала тебе правду.
Мы смотрели на черепаху, которая вылезла из водоема и неподвижно замерла меньше чем в двух метрах от нас. Она долго и пристально смотрела на нас, будто хотела присоединиться к нашему странному дуэту.
– В чем я мог бы вас упрекнуть, Лора? Я знаю, как трудно вам было жить с этой историей. В любом случае я не уверен, что, даже если бы вы рассказали им все, расследование двинулось бы в другом направлении…
Она нахмурилась.
– Как ты можешь это утверждать?
– Я тоже кое-что от вас скрыл. Я не только разыскиваю своего отца… точнее, поиски вызвали у меня пристальный интерес, как тогда проводилось расследование.
– Это правда?
– Я выяснил, что полиция Лос-Анджелеса действовала небрежно, если не сказать хуже. То ли полицейские знали о существовании мужчины из «Голубой звезды» – агента ФБР, – то ли получили приказ даже не пытаться его разыскать – что в конечном итоге то же самое. Департамент полиции Лос-Анджелеса и ФБР делились информацией: они сделали все, чтобы этот человек не оказался среди подозреваемых. Теперь я куда лучше понимаю, почему. И сказать, что я с самого начала был убежден, что речь идет о любовнике моей матери…
Внезапно кое-что меня царапнуло.
– Почему вы так уверены, что в пятницу вечером моя мать встречалась именно с Джоном Сеймуром?
– Вообще-то я еще не закончила свой рассказ… Когда в январе начались съемки, мои отношения с Элизабет изменились. У нас больше не было прежнего взаимопонимания. Она никогда не упоминала о том вечере на пляже: у меня было впечатление, что она хочет, чтобы я забыла об ее откровенностях… или чтобы я, по крайней мере, сделала вид, будто их забыла. Иногда я пыталась направить разговор в этом направлении, но она сразу же закрывалась. Я сочла благоразумным не настаивать – не хотелось, чтобы у меня в жизни стало одной заботой больше. К тому же этот букет гвоздик, который она получила. Я тебе уже рассказывала, что в тот день мы не были одни в гримерке, но перед ее уходом мы смогли обменяться несколькими словами. «Это он, не так ли?» – прошептала я, указывая на цветы.
– Что же она вам ответила?
– Она сказала мне: «Не беспокойся, я все улажу. Я еще не знаю как, но обязательно найду средство отделаться от этого человека». Когда позже я узнала, что она отправилась на свидание с незнакомцем, я, конечно, вспомнила об этом разговоре. Я и сейчас уверена, что это был тот агент.
– Думаете, она хотела прекратить его шантаж?
– Я ничего не знаю, Дэвид. Не представляю себе, что она могла бы сделать. Для нее существовало гораздо худшее, чем сотрудничество с ФБР.
– Что будут опубликованы те фото… или будет обнародовано мое существование?
Она утвердительно кивнула.
– Сегодня такими снимками никого не шокировать, но тогда… Никакой актрисе нельзя было оказаться фигуранткой такого скандала, особенно Элизабет, карьера которой едва начинала складываться.
Мысль о том, какой стыд могла испытывать моя мать, была для меня особенно тягостной. Однако какой бы эгоисткой она ни казалась, знание, что я не был единственной причиной ее неприятностей, немного смягчало и так жившее во мне чувство вины.
– А на следующий день вы об этом не говорили?
– Нет. Гримировать ее понадобилось не так долго, а Элизабет устала. Настал уикенд, и я много раз звонила ей, чтобы узнать, как у нее дела, и побольше узнать о свидании, но никто не ответил. Я не на шутку забеспокоилась. Если бы я была в Лос-Анджелесе, я бы, безусловно, пошла к ней.
– Где вы были?
– В Палмдейле, на свадьбе одной из двоюродных сестер. Там я и провела уикенд. Вечером в воскресенье я снова попыталась позвонить ей… разумеется, безуспешно. Бог знает, где и с кем была тогда Элизабет…
В это мгновение я вспомнил о бабушкиных словах: «Я уверена, что Лиззи умерла в тот самый день, когда исчезла». Теперь я был в этом уверен так же, как и она.
– Следующие недели были ужасны, – снова заговорила Лора. – Я жила в страхе. У меня не было никого, кому я могла бы довериться, и, не переставая, снова и снова прокручивала в голове разговор, который у нас был на пляже… Съемки были прерваны больше чем на неделю. Оставаться одной у себя в ожидании было настоящим кошмаром. Когда мы все вернулись на студию, никто больше не осмеливался говорить об Элизабет. Как будто стоило лишь произнести ее имя, и этим можно навлечь несчастье. Это глупо, но в мире кино все очень суеверны… Однажды, месяц или два после ее исчезновения, я позвонила твоей бабушке в Санта-Барбару.