Потратив некоторое время на размышления, я решил позвонить Эбби, пребывая в убеждении, что, если я предъявлю ей свои недавние открытия, она поймет, что мое следствие – никакая не причуда. Ну, разумеется, она не ответила на вызов. Я отправил ей эсэмэску только со второй попытки и совсем потерялся в путаных объяснениях. Только отправив ее, я понял, что даже не извинился за свое поведение и говорил обо всем, за исключением наших отношений и неясности нашего общего будущего. Рассердившись на себя, я решил не расстраиваться заранее и неподвижно уставился на телефон в глупом ожидании, что она мне позвонит. Чего так и не произошло.
Сам не знаю почему, но мне не хотелось общаться с Хэтэуэем. Откровенный рассказ Лоры слишком меня потряс, и теперь у меня было ощущение, что я должен продолжить расследование в одиночку, чтобы попытаться понять, как моя мать могла попасть в такой переплет.
В ящике письменного стола, где я еще не закончил наводить порядок, я поискал телефонный справочник, чтобы позвонить единственному человеку, который способен мне помочь.
4
Джулиан Лидекер два года был моим преподавателем по истории в Калифорнийском университете. Уже тогда его известность выходила за пределы университетского городка. Он издал справочники по миру рабочих и движению гражданского неповиновения и принадлежал к историкам, от которых в восторге средства массовой информации: немного суровый и, судя по внешности, старой закалки – то, что доктор прописал, когда требуется авторитетность и обоснованность, – но способный подстроиться под неожиданности прямого эфира и за две минуты объяснить действие причин и следствий, все представив в лучшем свете и добавив нотку юмора или забавную историю. Он чудесно выступал на Си-эн-эн и «Фокс ньюз». Заслуженный преподаватель, сегодня он почти что находился на пенсии и участвовал только в нескольких семинарах и курировал соискателей на докторскую степень. Лидекер был человеком большого ума и замечательной эрудиции. И особенно прекрасным он был оратором: когда я был его студентом, он часами мог говорить, не пользуясь никакими записями, просто открыв перед собой учебник, который намеревался комментировать. Хорошо поставленным голосом, который нельзя было назвать монотонным, он развивал подробные пассажи, которые пленяли весь амфитеатр, – выдержанный, уверенный в себе, разговаривающий так, как другие бы излагали письменно.
Лидекер знал историю моей матери. В те времена, когда я чуть не вылетел из университетского городка, он принял мою сторону и даже отослал ректору и декану письма в мою поддержку, утверждая – не без некоторого преувеличения, – что я его самый блестящий студент. Я навсегда остался ему признателен за поступок, от которого другие преподаватели, не желая для себя лишних хлопот, предпочли воздержаться. Мы оставались на связи. После выхода «Дома молчания» и моего потрясающего денежного успеха мы часто виделись. Тогда у меня было впечатление, что я могу поговорить с ним на равных, полный уверенности и гордости, которые придает головокружение от успехов. Затем неудачный период затянулся, и мои телефонные разговоры и встречи с Лидекером начали вызывать у меня чувство дискомфорта: у меня было ощущение, что я его разочаровываю и не оправдываю его надежд, возложенных на меня.
Когда я ему позвонил, он ни капли не удивился. Это произошло, только когда я ему рассказал, что мне удалось откопать по поводу своей матери. Мне совсем не хотелось ему лгать и придумывать мифический сценарий, чтобы обосновать свой внезапный интерес к пятидесятым. Я рассказал ему все – от встречи с Хэтэуэем до рассказа Лоры Гамильтон. Чем дольше я говорил, тем яснее слышал в своем голосе все возрастающее волнение.
К Лидекеру я приехал на следующее утро к 10 часам. Его очаровательный нескладный дом, должно быть, числился среди самых старых в Шерман-Оукс. Впрочем, мой бывший преподаватель жил в не самой веселой части района, но уже тридцать лет оставался ему верен и не собирался перебираться в высококлассное жилище в Парк-Ла-Бреа потому только, что пробил час выходить на пенсию.