Как всегда, он был безукоризненно одет, со своим обычным галстуком-бабочкой, который придавал ему старомодный вид.
– Для меня удовольствие снова видеть вас, Дэвид, – сказал он, тепло пожимая мне руку. – Сколько же времени вы ко мне не заглядывали?
В этом вопросе присутствовала и нотка упрека.
– Несомненно, слишком давно.
– Проходите, вижу, нам нужно очень много о чем поговорить.
Мы устроились в его кабинете – большой, полной очарования комнате, где стены сплошь были уставлены драгоценными книгами. Лидекер был искушенным библиофилом и насчитывал в своей коллекции несколько диковин, среди которых только одно собрание подлинных писем генерала Лафайета времен войны за независимость должно стоить почти столько же, сколько весь дом. Лидекер начал возиться у древней латунной кофемашины, которая, сколько я помню, никогда не покидала своего места при входе. По комнате начал распространяться восхитительный аромат.
– Со вчерашнего вечера я много размышлял. Не буду скрывать: ваш звонок очень заинтриговал меня и весь вечер я провел, закопавшись в свои архивы. История – прекрасная наука, но ее часто упрекают, что она не наука о прошлом. То, что вы мне рассказали, служит подтверждением того, что прошлое никогда не умирает.
– Мое, во всяком случае, точно, несмотря на то, что я долго думал иначе…
Он кашлянул, по-видимому, немного смущенный.
– У нас почти не было случая об этом поговорить, но мне очень жаль, что все это случилось с вашей матерью. Ни один ребенок не должен такого переживать.
– Спасибо, Джулиан. Я знаю, что вы тогда для меня сделали.
Он поднял брови.
– О чем вы говорите?
– Вы же понимаете. Ваше письмо поддержки… Когда меня из-за той глупой истории хотели выкинуть из университета как непорядочного субъекта. Скромность делает вам честь, но декан ввел меня в курс дела.
Лидекер был не из тех людей, кто выставляет напоказ оказанные услуги. Он лишь отмахнулся.
– О, это сущие пустяки. Я не ошибся относительно вас, чему служит подтверждением ваша карьера.
– Моя карьера! – повторил я с разочарованным смешком. – Она не такая блестящая, как вы думаете. Вот уже несколько лет я не пишу ничего стоящего. Я почиваю на лаврах.
– Нас всех подстерегает это искушение.
– Помните, что вы мне сказали, когда выдали мои выпускные сочинения?
Он с улыбкой кивнул.
– «Будьте честолюбивы!» То, что я говорю всем студентам, в которых верю.
– У меня больше нет честолюбия, Джулиан. Я чувствую внутри большую пустоту и по-настоящему осознал это только в последние дни, по мере того как продвигается мое расследование случившегося с матерью. Не знаю, как я прожил все эти годы, не проявив к ней интереса. Эту пустоту я смогу заполнить, только узнав, что произошло. Без этого я не способен двигаться вперед… И в то же время я умираю от страха при мысли, что могу узнать правду.
Лидекер подал мне чашку кофе и сел за свой стол из красного дерева, покрытый в беспорядке валяющимися книгами и бумагами.
– Знаете эту фразу Ницше: «Иногда люди не хотят слышать правду, ибо тогда разрушатся иллюзии». Вы создали себе идеальный образ своей матери. То, что вы можете открыть, сделает из нее женщину, обычное человеческое создание…
– Но я и не собирался делать из нее икону! Я всего лишь хочу найти свою мать!
Я никогда не думал, что когда-нибудь произнесу такое вслух.
– Что вы точно хотите узнать, Дэвид?
– Если бы я это знал… Мне необходима любая помощь, которую вы сможете мне оказать. Мне необходимо понять, в какой мере моя мать могла быть объектом слежки и шантажа ФБР. Теперь я убежден: именно здесь находится ключ от головоломки.
Лидекер отпил глоток дымящегося кофе.
– Вчера вечером я перечитал отрывок из мемуаров Лестера Коула – сценариста, который был жертвой преследований. Он написал, что после войны «Голливуд был островком твердой земли посреди водоворотов, в которые был ввергнут весь остальной мир». Эта фраза хорошо освещает тогдашний образ мыслей, несмотря на то, что события довольно скоро доказали ее абсурдность. Я не открою вам ничего нового, сказав, что в конце сороковых антикоммунизм стал альфой и омегой американской политики. Выслеживания коммунистов не избежала, судя по всему, и киноиндустрия, которая рассматривалась как самый большой очаг подрывной деятельности в стране. Семьдесят пять миллионов американцев каждую неделю шли в кино, и большинство из них верили в то, что видели на экранах. Полагаю, вы знаете о комиссии по расследованию антиамериканской деятельности?