— Господа! За восьми летнюю свою службу подводного плавания я стал фаталистом. Вы все хорошо знаете моего бывшего командира мистера Крука. В каких только переделках не был он еще раньше, до моей встречи с ним! Знаете вы и то, как он спасся с погибшей лодки вместе со мной чрез минный аппарат. И все это только для того, чтобы потом поехать в Англию, и там, на суше, при самых благоприятных условиях жизни, простудиться и умереть. Следовательно, все зависит от судьбы. Я вот, например, почему-то уверен, что ни со мною, ни с «Росомахой» ничего не случится. Поэтому лично я никакой храбрости за собою не признаю. Я предлагаю лучше выпить за самого старейшего и первого нашего подводника — за пророка Иону…
— Браво, Ракитников! Ура!..
Провозглашаются тосты и за других офицеров.
Позднее ушли только два человека: начальник дивизиона и его помощник.
Но в лодке сразу стало просторнее, свободнее.
Что будет с нами завтра? Наплевать! Не стоит об этом думать. Старший офицер дал нам еще водки и несколько бутылок коньяку. Сказывается наша нервная жизнь — мы быстро возбуждаемся. Начинается дьявольская карусель. Надрывается музыка. От носа до кормы носится прыгающий смех. Шумно. Слышны обрывки выкриков, осколки слов.
— Навернем, братва, сегодня на берег, а?
— Готовь лоты! — глубину измерять…
— Хо-хо! Будет дело!..
Залейкин обращается к товарищам:
— Кто, братцы, выручит зелененькой? А то у меня в кармане, как в турецком барабане, — только воздух один.
Невзначай толкнул боцмана, вышиб из рук пирог с начинкой. Сердится тот, изрекает:
— Крутишься ты, точно в чужое государство попал.
Залейкин гладит боцмана по кудрявой голове.
— Не сердись, дружок, — у тебя и без того волосы судорогой свело. А не могу иначе, раз душа вольтовой дугой вспыхнула…
Один матрос спрашивает:
— В чем заключается дисциплина подводника?
Другой отвечает:
— В полбутылке водки, в паре огурцов и в хорошем товарище.
— Правильно, дуй тебя черт косматый бугшпритом в ноздрю!
В кают-компании свое. Один из офицеров предлагает:
— Выпьем, господа, за отсутствующий прекрасный пол…
Ракитников отрицательно крутит головою:
— К черту женщин! Что такое женщина? Сладостный яд, отравляющий душу…
— Ошибаешься, Виктор! Без женщин жизнь была бы скучная и пресная…
— Ерунда! Наркоз!
Долго еще куролесили. Танцевали, орали песни, качали офицеров. Двое матросов подрались. Обоих отправили в «участь горькую», как у нас называют карцер.
К вечеру все разбрелись. Из офицеров на лодке остались только старший офицер и лейтенант Ракитников. Последний уже сильно пьян, но просит еще водки:
— Дай что-нибудь покрепче, знаешь ли, подинамичнее, чтобы залить рану моей души.
— Хорошо, хорошо. Только на базу не ходи. Там адмирал сидит, и можно нарваться на неприятность. Ложись лучше в моей каюте.
— Ничего я не боюсь: ни черта, ни адмирала! Да и что такое этот адмирал? Поглупевший капитан первого ранга.
Ракитников сам идти не может. Я помогаю старшему офицеру уложить его в каюте. Он жалуется с тоской в голосе:
— Война надоела. Каждый день одно и то же. Всюду измена, ложь, подлость. Жизнь испохаблена. Знаешь, друг, что мне хочется?
— Ну?
— Минимум — на тот свет.
— А максимум что?
Ракитников мутно смотрит мимо нас, кривит губы в улыбку.
— Максимум — жениться бы, но я уже женат…
Я и этот пьяный лейтенант, высказывающийся откровенно, — мы разные люди, из разных общественных слоев. Он воспитывался в кадетском корпусе, а я с малых лет, как никому не нужный щенок, был брошен в круговорот портовых трущоб. Но сейчас мне искренне жаль его. Война больно ударила по всем: даже офицеры начинают стонать.
Я сделал важное открытие.
Как-то вечером гуляю с Полиной по морскому берегу. С запада над горизонтом плывут разноцветные облака, похожие на случайные мазки широкой кисти, точно какой-то художник пробовал свои краски на сине-розовом полотне. Непутевый ветер давно умчался в сторону заката, чтобы догнать солнце. А море все еще вздыхает, и зыбучие волны поют песни неизвестно для кого. Железными глотками горланят корабли. Их осатанелый крик распарывает вечерний простор, как портной материю.
Нам встречается мой бывший сослуживец с «Триглы» — моторный унтер-офицер Мухобоев.
— А, Семен Николаевич! Мое почтение. Сколько уже время не видел тебя…
— Столько же, сколько и я тебя.
Он дружески жмет мою руку, а потом расшаркивается перед Полиной.