По мнению женщин рода фон Вальдбергов, мой торчащий живот, без сомнения, предвещал рождение мальчика. Мой врач, доктор Тейтельман, считал, что его величина объяснялась образованием чрезмерного количества плаценты.
— Вы хорошо устроили вашего младенца, Ханна. Так же роскошно, как в вашем венском дворце. Биение его сердца едва слышно, только если очень внимательно прислушаться.
Он велел мне встать на весы.
— Невероятно… даже если смотреть только на стрелку весов, то можно предположить, что вы носите ребенка весом по крайней мере в шесть килограммов.
— Шесть килограммов?
— Да.
— А сколько обычно весит младенец?
— Нормальный — от двух до трех килограммов. Крупный — четыре, четыре с половиной килограмма.
— А мой — шесть?
Врач рассмеялся:
— Да, можно сказать, гигант.
Я принялась кричать:
— Это будет смертоубийство! Я никогда не смогу его родить! Роды будут ужасными… Разрежьте мне живот.
— Кесарево сечение? Нет, я не сторонник. По моему мнению, его следует делать только мертвым женщинам.
— А мне рассказывали, что…
— Да, Ханна, я в курсе. Конечно, мой коллега доктор Никиш успешно практикует его, поскольку в наше время антисептика и анестезия весьма усовершенствовались… Тем не менее…
— Доктор, сделайте кесарево! Позовите вашего коллегу Никиша. Пусть меня усыпят, вынут ребенка и снова зашьют.
— Велик риск инфицирования брюшной полости. А если начнется перитонит…
— О боже!
— Одна женщина из пяти умирает.
— Этот ребенок застрянет во мне, и мы оба умрем!
Он положил мне ладони на лоб. Он нахмурился, но глаза оставались ясными и добрыми.
— Успокойтесь, выслушайте меня, Ханна. Я не думаю, что ребенок весит шесть килограммов… Ваш вес имеет другую причину. Воды занимают у вас гораздо больше места, чем ребенок.
— Почему вы так думаете?
— Это очевидно! Когда я вас прослушиваю, я едва различаю плод.
Я облегченно вздохнула:
— Я доверяю вам, доктор.
Тейтельман ощупал мою спину и худые руки:
— Вы родите по-старинке, как все женщины в течение стольких тысячелетий. Вы без осложнений перенесли беременность, почему бы родам не пройти так же?
Я признала, что он прав. До сих пор по сравнению с другими у меня довольно редко случалась тошнота, я избежала и вздутия вен, и жжения в желудке. Франц ждал внизу, в фиакре. Я пересказала ему наш разговор, скрыв свой приступ малодушия, скорее преувеличивая похвалы врача в свой адрес. О, у меня потребность в похвалах! Это лишнее, ведь Франц меня так обожает, и все же, с тех пор как я ношу наследника Вальдбергов, я не упускаю случая, чтобы меня похвалили. Франц, как всегда, покрыл меня поцелуями, называя своим сокровищем, драгоценностью. Ох, Гретхен, стоит мне посмотреть на себя его глазами, как я кажусь себе волшебницей, существом, способным сделать жизнь ярче, насыщеннее.
Со слезами на глазах Франц спросил меня:
— Ну что, когда роды?
— На днях, счет пошел на часы.
— А точнее?
— Франц! Мы занимались любовью каждую ночь, а когда и несколько раз за ночь.
Он расхохотался, почти что покраснев. Я добавила:
— Меня удивляет, что некоторые женщины утверждают, будто знают день, когда они забеременели. Дело не в ясновидении, — скорее, это показывает, что посещения супруга были до такой степени редкостью, что их даты можно было записывать.
Потом мы заехали к тете Виви, ждавшей нас с горой сладостей. Сознаюсь, я не смогла устоять ни перед мраморным эльзасским пирогом, ни перед мандариновым пирожным.
— Осторожно, когда вы разрешитесь от бремени, дорогая, надо будет перестать объедаться. А то станете похожей на мою сестру Клеманс.
Я прыснула. Франц вскричал с выражением комического ужаса:
— Пощадите! Я женился не на тете Клеманс!
К твоему сведению, тетя Клеманс… как бы сказать? — упростила свою внешность. Она не только поперек себя шире, но у нее нет ни шеи, ни талии: мешок, увенчанный головой. К счастью, этот мешок одет по последней моде, а благодаря тому, что поверхность позволяет, в бантах недостатка нет.
Тетя Виви сделала вид, будто возмущена:
— Что? Вы не находите, что моя сестра очаровательна? Женщина, десятилетиями питающаяся пирожными из кондитерской «Захер», не может выглядеть плохо.