Тетя Виви заключила:
— Поверьте, дитя мое, лучше скормить людям маленькую драму, чем подлинную трагедию.
Хотя я и была с ней согласна, я услышала свой протестующий голос:
— Подлинная трагедия… Вы не преувеличиваете?
Она впилась в меня своим лиловым взглядом:
— Что вы собираетесь предпринять, дитя мое?
— Да ничего…
— Вы собираетесь лечиться?
— Тетя Виви, я не больна!
Она закусила губу и скривила уголки рта; складывалось впечатление, будто у нее подергивается кончик носа.
— Нет, вы не больны в обычном смысле этого слова. Тем не менее кто даст гарантию, что у вас опять не случится ложная беременность?
— Ах нет, не два же раза подряд!
— Почему?
— Не два раза подряд.
— Объясните мне, почему не два подряд?
Мне это казалось очевидным. Но я не находила аргументов.
Тетя Виви налила себе еще чаю и продолжала:
— Вы все еще хотите иметь детей?
— Да. Более, чем когда-либо.
— Значит, вы можете снова напридумывать. Что вам помешает?
— Раз это уже случилось, оно больше не повторится.
— Неужели? Большинство людей в течение всей жизни неоднократно повторяют одни и те же ошибки. Женщины влюбляются в мужчин, которые их бьют. Мужчины волочатся за девицами легкого поведения, которые их разоряют. Дети упрямо ищут дурную компанию. Жертвы мошенников, которых беды ничему не учат, снова и снова попадаются. Нет, моя дорогая, большинство людей одним разом не ограничиваются.
— Что я могу сделать?
— Это вопрос, который и я себе задаю, милочка. И поверьте, как только наклюнется хоть зародыш ответа, я тут же вернусь.
Я приуныла. Мало того что тетя Виви тыкала меня носом в мои ошибки, упоминание о зародыше меня особенно оскорбило. Я замкнулась в себе.
Она стремительно поднялась — ей хотелось оставить яркое воспоминание о своих посещениях — и, схватив сразу несколько миндальных печений, бросила их, как в топку, в свой красивый рот.
— Есть два чувства, которых человеческая натура не переносит: благодарность и соучастие. Никто долго их не выдерживает. Я взяла на себя большой риск, признавшись вам, что я знаю правду, — риск лишиться вашей привязанности.
Она ждала ответа. Естественно, я сказала ей то, что ей хотелось услышать:
— Тетя Виви, я счастлива разделить с вами мой секрет, с моей стороны будет очень некрасиво вас в этом упрекнуть.
В этот момент я поняла, что угодила в ловушку. Хитрая женщина обернула ситуацию в свою пользу. Угадав мой страх и досаду, она забегала вперед, высказывала вместо меня все недомолвки, которые я держала в уме, чтобы с болью в голосе вопрошать: «Надеюсь, вы не думали таких ужасов?» В результате я ее заверила, что чрезвычайно ею дорожу и вечно буду любить…
Спустя несколько дней, в момент, когда у себя в спальне я перебирала шары, мне объявили о приезде тети Виви, и она тут же ворвалась ко мне с красными от возбуждения щеками:
— Послушайте, милочка, есть один еврейский доктор, который творит чудеса. Говорят, он помогает в самых безнадежных случаях, по крайней мере в тех случаях, на которых его собратья обломали себе зубы. Поскольку он любит окружать себя ореолом тайны, он пользуется большим успехом у художников и литераторов, что лично меня настораживает. Но я узнала от моих не умеющих хранить секреты знакомых, что он вернул зрение слепой девочке, которая три года не видела, и еще одну вылечил от каких-то маний. Что удивительно, он их не оперирует, не дает никаких лекарств, он ограничивается тем, что беседует с пациентом. Я нисколечко в это не верю, повторяю. Что-то вроде мага с эзотерическими формулами. О нем много говорят в Вене, его считают последней надеждой неизлечимо больных. Весьма противоречивая личность, должна признаться. Одни считают его шарлатаном, другие — большим ученым. Мне кажется, истина кроется где-то посередине. Во всяком случае, он становится модным врачом. Его зовут Зигмунд Фрейд.
— Вы хотите, чтобы я пошла к нему на консультацию?
— Даже не помышляйте. Графиня Вальдберг не может лечиться у еврея.
— Если он излечивает…
Она взяла меня за руки, как бы прося о молчании:
— Вот с такими рассуждениями однажды и теряешься в пространстве. Вы не должны поступаться своими принципами.
— Я в принципе ничего не имею против евреев.
— Естественно, я тоже. Тем не менее вы согласитесь, что нам не следует доверяться еврею, если мы сами не евреи. Есть порядок, с которым приходится считаться, Ханна, иначе мир рухнет. К тому же Франц меня проклянет: он не потерпит, чтобы какой-то левантинец вас раздевал и прослушивал.