Чтобы его поощрить его, она кокетливо улыбнулась.
Польщенный, он в конце концов пробормотал:
— Что ты мне дашь, если я откопаю у себя в кармане какие-нибудь завалявшиеся остатки?
Она достала единственную бывшую при ней банкноту:
— Сто долларов, идет?
Он содрогнулся от искушения.
Она подумала: «Уф, кажется, можно с ним не спать, и так получится».
Он покачал головой:
— Отвернись.
Энни повиновалась. Парень боялся, что она увидит, где он прячет наркотики. Прекрасная новость: если он принимает эти меры предосторожности, значит у него еще останется после продажи ей дозы.
— На вот, держи.
Он сунул ей в руку свернутую бумажку с порошком.
— До скорого, — шепнула Энни, перед тем как исчезнуть в дверях туалета.
После того как ей полегчало — или показалось, что полегчало, — она вернулась за столик к Кошелке Вюиттон.
— Киска моя, — воскликнула та, — я тебе так благодарна за то, что ты взяла меня играть в своем фильме!
— Нет, это не я, это…
— Тсс… Зак на меня даже не смотрел, когда я играла свою сцену, он с тебя глаз не сводил.
— Дело не в этом. Мы…
— Ну да, вы переспали — вот и все. Все в курсе. Кстати, как я рада, что дожила до возраста, когда ни один режиссер не захочет пригласить меня в гостиничный номер! Я всегда считала, что в этом есть что-то… феодальное.
— Все было не совсем так…
— Ну конечно, тростиночка моя, с тобой все наоборот. Ты их вынуждаешь спать с тобой, чтоб потом над ними властвовать. Поверь мне, ты нас всех, женщин, восхищаешь тем, что обращаешься с мужчинами так, как они всегда обращались с нами. Приятная месть. Но вернемся к нашим баранам, как говаривала моя мать, которая никогда не покидала Нью-Йорк, и рассмотрим твой случай, зайчик мой. Зак смотрит на тебя как завороженный, потому что ты обворожительна… Ты великая актриса, свинка моя, великая.
— Ты тоже, Табата.
Ее унизанная перстнями маленькая ручка гневно ударила по столу:
— Нет, прошу тебя! Не надо лживых похвал. Я прекрасно знаю себе цену. Тебя камера любит, а меня нет.
— Ты говоришь о возрасте?
Кошелка Вюиттон метнула в нее взгляд, как бы говорящий: «Возраст? Какой еще возраст?» — к которому она добавила легкую гримаску, подчеркивающую нарочитое непонимание, улыбочку, свидетельствующую о ясности ее сознания и чувстве юмора.
Им подали ужин.
Старейшина актерского цеха откусила креветку и возгласила, воздев очи к потолку, как если бы рачок ее вдохновлял:
— Ты знаешь, что у меня есть прозвище?
— Гм… нет.
— Лгунья! В нашем кругу меня называют не иначе как Кошелкой Вюиттон.
— Да ты что?!
— Тут ты плохо играешь, соболек. То есть ты играешь что-то невразумительное, во что нельзя поверить ни на минуту. Потому что, представь себе, это прозвище, Кошелка Вюиттон, я сама себе дала!
— Ну да?
Энни искренне удивилась. Как можно самой себе придумать такую муку — прозвище, жестоко подчеркивающее неудачи пластических операций, слишком явных, слишком многочисленных?
Табата Керр продолжала, щелкая ракообразных:
— Камера, моя божья коровка, она не думает — она запечатлевает. Когда она к тебе приближается, она не закрывает глаза, как альфонс, а, наоборот, открывает их. Она безжалостно улавливает твои недостатки, все твои недостатки. Черт побери, она не церемонится, эта сволочь камера, она не выбирает. Это бессердечная и наглая дура. И я, оплатив три бассейна моему пластическому хирургу, тоже должна играть в открытую: я выбрала себе такой псевдоним в надежде, что, когда будут искать изувеченную, потасканную морду, сразу подумают о Кошелке Вюиттон.
Она сатанински захохотала.
И получилось.
Энни улыбнулась с облегчением оттого, что старая дама так виртуозно, всем на зависть, преуспела в жизни.
— Какая ты изобретательная, Табата.
— А вот этот комплимент, стрекоза, я принимаю. Представь себе, если бы не мой ум, с моей внешностью, с голосом и малыми актерскими способностями мне никогда бы не сделать карьеры!
— Ты преувеличиваешь…
Энни возмущалась. Но ее собеседница вовсе не кокетничала, она вышла из своей роли гранд-дамы и хищно вгрызалась в кусок хлеба с орехами.
— За свои семьдесят лет я их столько навидалась, женщин действительно красивых, гораздо талантливее меня, лучших актрис, с дивными голосами. Все они исчезли. Все! А я остаюсь. У меня не больше талантов, чем у них, у меня только один талант — оставаться в своей профессии.
Тут она круто поменяла тему и напрямик заявила Энни: