Во время этого сеанса мне показалось, что в комнате душно. Сначала, как наставляла тетя Виви, я попросила его открыть окно, затем — дать мне воды, я обмахивала носовым платком свою грудь, выдавая жестами подступающую дурноту. Поскольку он не обращал на это никакого внимания, я, забыв все указания тети Виви, внезапно воскликнула:
— К чему все это лицемерие?
Калгари вздрогнул.
— Да, почему мы не можем быть проще?
Несмотря на мой резкий тон, он спокойно ответил:
— Ханна, что вы хотите сказать?
— Сказать? Ничего. Я хотела бы сделать.
— Сделать что?
Я простонала:
— Вы отлично знаете что.
— Я буду знать только тогда, когда вы мне об этом скажете.
— Обычно предлагает мужчина.
Почему я заговорила тоном, в котором слышался укор, тогда как я сгорала от желания соблазнить его, чтобы он клюнул на наживку? Вместо того чтобы обворожить, я осыпала его упреками. Ах, тетя Виви, ну почему я не послушалась твоих разумных советов?
Опомнившись и совладав с собой, насколько это было возможно, я смягчила тон, хотя мой голос все еще дрожал от гнева.
— Наши взаимоотношения изменились по сравнению с тем временем, когда началось лечение. Перестаньте считать меня своей пациенткой. Я излечилась.
Он просиял:
— Правда? У вас такое впечатление?
Я улыбнулась, пытаясь похлопать ресницами так — я столько раз видела, — как это делала тетя Виви. Вот только когда она это делала, то создавалось впечатление, будто бабочка собирается взлететь, а у меня веки морщились, словно я пыталась избавиться от попавших в глаза пылинок.
— Я перестала видеть в вас врача. Я вижу в вас только мужчину.
Он поморщился.
Боясь, что я выразилась не совсем ясно, и отринув то, что тетя Виви считала недопустимым, я выпалила:
— Я вас люблю!
Он тоскливо вздохнул.
А я продолжила:
— Вы слышали? Я люблю вас. А вы любите меня.
Он побледнел и встал:
— Ханна, вы на ложном пути.
Я была довольна тем, что мне удалось вывести его из роли всезнающего врача.
— Что такое? Вы женаты? — воскликнула я. — Ну и что из этого? А я замужем. До того как мы познакомились, мы были обречены на то, чтобы совершать ошибки.
Он живо подошел ко мне:
— Ханна, вам кажется, что вы влюблены в меня, а на самом деле это не так. Это эффект лечения с помощью психоанализа, именуемый трансфером. Вы переносите на меня чувства, которые предназначены не мне.
Тут он изложил мне туманную теорию, согласно которой вполне нормально, что я его обожаю: я бы пришла к тому же самому и с другим психотерапевтом.
— Что? И с Фрейдом?
— Несомненно. И очень скоро.
— Вы же видели, что у него за голова! Так вот, ваше поведение продиктовано отнюдь не сдержанностью, а ослеплением. Вы так красивы, доктор Калгари!
— Я не доктор!
— Вы красивы.
— Вовсе нет. Вы находите меня красивым, потому что в данный момент вам так хочется.
— Неправда! Я вас нашла красивым еще при первой встрече.
— Вы заново отстраиваете свои воспоминания.
— Нет, и у меня есть тому доказательство: я писала об этом Гретхен. А вы? Вы находите меня красивой?
— В данном случае я не могу выражать свое мнение.
— Почему? Вы что, деревянный? Вы не принадлежите к роду людскому?
Снова потеряв контроль над собой, я опять ополчилась на него.
Можно было сказать, что я ставила ему в упрек то, что он великолепен, умен, чувствителен, и то, что он мне нравится.
— Ханна, вы очень красивая, однако мой долг…
Я не дала ему закончить, бросилась к нему, прижалась губами к его губам.
О Гретхен, что это был за поцелуй! У меня было такое впечатление, что мое тело раскрылось, что я готова полностью поглотить этого мужчину, чтобы он пребывал во мне. Никогда раньше со мной такого не случалось. Лобзания с Францем скорее напоминали какие-то поверхностные ласки. А тут… Калгари крепко обхватил меня своими сильными руками, я ответила на его объятие, мы перенеслись на канапе. Тут он выказал еще большую силу, да такую, что я оторвалась от него, чтобы крикнуть:
— Тише!.. Да выпустите вы меня, ради бога!
И тут я поняла, что он вовсе не держит меня в своих объятиях, а барахтается и то, что я принимала за дикую страсть, было всего лишь его сопротивлением.