Добров поморщился:
– Вера, давай без этого вот… – Он покрутил в воздухе рукой.
– Так вот, Краснов ко мне подкатывает и начинает откровенно вставлять всякие шпильки. То-сё, о налогах, о товаре, о поставщиках… И вдруг ни с того ни с сего заявляет: «А хочешь, сейчас скажу, сколько вы в прошлом месяце чистой прибыли огребли?»
– Ну? – нетерпеливо перебил Добров.
– И вываливает мне информацию с точностью до копеечки. Он, конечно, в подпитии был, болтал много, но ведь точно все назвал! У вас, говорит, есть человечек, который работает на два фронта…
То, что несколько дней назад могло довести Доброва до инфаркта, сейчас почему-то не производило должного впечатления. Он молча слушал «супербухгалтера», вырисовывая на листке бумаги круги. Один в другом, как круги по воде от брошенного камня.
– Сначала Краснов кочевряжился, не хотел говорить, кто ему капает про нас. А потом раскололся. Оказалось, они с Корякиным в одной компании охотятся. И тот под водочку ему, Краснову, все выкладывает.
Добров молчал, вырисовывая круги. Вера в замешательстве сидела перед ним. Видела, что с шефом что-то творится. Не узнавала его. Обычно, вернувшись после хотя бы суточного отсутствия, он носился по офису, беседовал со всеми, всюду заглядывал, наводил шорох. И обязательно собирал совещание, во время которого дотошно вникал во все детали.
– Совещание объявить? – спросила Вера. Ей показалось – он не услышал ее. – Борис Сергеевич, – осторожно повторила она, – совещание будет?
– А? Нет. Работайте. А где Корякин?
– На завод поехал. Будет к четырем.
– Хорошо.
Борис не знал, как поступить. Обычно скорый на решения, сейчас он медлил. Его тяготил предстоящий разговор с Димой. Ему претила собственная роль, и видеть друга оправдывающимся он не хотел. Все внутри восставало против этого. Сейчас даже собственный кабинет казался ему неуютным. Он решил немедленно поговорить с офис-менеджером, пусть цветов ему здесь поставят, что ли…
Он снова проходил через зал менеджеров, и снова люди в нем напомнили кукол. И вдруг одно лицо выбилось из общей картины. Он даже остановился.
Это была Катя. Она не отличалась от своих соседок ни костюмом, ни цветом волос. Но Добров понял, в чем дело – у девушки было заплаканное лицо. Следы слез делали его настоящим.
– Катя, зайдите ко мне через минуту, – на ходу бросил он.
Она испуганно взмахнула ресницами.
Поговорив с офис-менеджером, он вернулся в кабинет. Возле двери его уже поджидала Катя, нервно теребя блокнот. Пальцы ее дрожали.
Он подождал, когда она усядется, и участливо спросил:
– У вас что-то случилось?
Новый испуганный взмах ресниц и новый поток слез. Добров отдыхал взглядом на ее живом лице. Он думал о том, до чего странно устроен мир: горе делает человека настоящим, заставляет забыть о навязанной роли, стать естественным.
– Вы поплачьте, Катя, не стесняйтесь, – подбодрил он. – Вас кто-то обидел?
Она отчаянно потрясла головой.
– Знаете, Катя, сегодня в офисе ваше заплаканное лицо показалось мне единственно живым. Мы, все остальные, выглядим бездушными куклами, – вздохнул он.
Она с еще большим трагизмом покрутила головой:
– Не говорите так, Борис Сергеевич! Вы не знаете, какая я! Не знаете, что я сделала! И поэтому жалеете меня!
– Что вы могли такого натворить? – снисходительно поинтересовался он, хотя в его планы не входило заставлять ее исповедаться. Ему просто было необходимо увидеть перед собой настоящее, неофисное лицо. Ему было не по себе, и он позавидовал женской способности выплакаться.
– Вот и могла! – Девушка подняла на него опухшее от слез лицо. – Это я рассказала Краснову о доходах фирмы!
Добров молча посмотрел на нее. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он довольно долго молчал. Затем спросил:
– Зачем?
Она вновь разразилась слезами. Добров пододвинул Кате салфетки.
– Зачем? А я знаю – зачем? Мы встречались с ним. Ну, нас познакомили. И мы…
– Он ваш любовник?
Катя кивнула:
– Был. Да, Краснов был моим любовником. А потом у нас на фирме появился Дима…
– С Димой вы… тоже? – поразился Добров, чем вызвал у девушки новый поток слез.
– Нет! Конечно же – нет! Дима порядочный, у него семья… Но ведь именно в таких почему-то влюбляются дуры, подобные мне!
– Из-за любви к Диме вы дали отставку Краснову? – догадался Борис, подвигая Кате пепельницу. – Курите.
– Спасибо. Да, конечно, я не могла больше встречаться с Красновым. Сказала, что люблю другого. Он как-то узнал, что этот другой – Дима. Краснов был в бешенстве. А потом решил, как насолить. Вы не сомневайтесь, я бы все равно к вам пришла…
Борис ничего не говорил, а только смотрел на нее и думал о Димке.
– Понимаете, Борис Сергеевич, Дима ведь ничего не знает, не догадывается ни о чем. Я думала, как я признаюсь, как расскажу вам обо всем? Ведь тогда и Дима узнает… И я все эти дни как на иголках. А сегодня нервы не выдержали… Вы извините меня… Если бы вы Диму уволили, то я…
И она снова залилась слезами. И откуда в ней столько слез?
– Никого увольнять не будем, – задумчиво проговорил Добров и добавил: – Спасибо вам, Катя.
– За что? – поразилась она сквозь слезы.
Добров подошел и дотронулся пальцем до ее зареванного носа:
– За то, что вы сегодня так много плакали.
Когда Катя ушла, Добров понял, что ему просто необходимо взять отпуск. И он сделает это прямо сегодня.
Глава 9
Любава стояла перед Красным домом и смотрела на окна. Дом как дом. Типовая двухэтажка. Только первый этаж слева занимает хозяйственный магазин, а над магазином в подъезде одна-единственная квартира. Если верить заполошной тете Стеше, именно эта квартира Любаве и нужна. Только ноги почему-то как ватные. Не идут. Тем не менее, преодолевая внутренний протест, Любава вошла в подъезд и остановилась перед единственной дверью на лестничной площадке. Прислушалась – тихо. Позвонила. Ни звука за дверью. Позвонила еще раз. После этого из глубины квартиры до нее донеслись отчетливые звуки. Кто-то неторопливо шел к двери. Когда дверь открылась, Любава увидела типичного амбала в коже, бритого и со жвачкой во рту. Он полусонными глазами взирал на нежданную гостью.
– Ошиблись квартирой? – подсказал он в ответ на ее молчание. Любава отчаянно завертела головой:
– Нет, мне сюда. Думаю, что сюда.
– Вам кого, женщина? – лениво поинтересовался амбал, оглядев через ее плечо лестничную клетку.
– Вашего хозяина.
Он снова уставился на нее. Стал неторопливо изучать ее с ног до головы, с трудом ворочая извилинами мозга. Пока он ее рассматривал, Любава успела прийти в себя и успокоиться.
– А чё надо-то вам, женщина? – Амбал наконец изверг из себя подходящий вопрос.
– У меня дело. По бизнесу.
Амбал не сводил с нее глаз, туго соображая. Он открыл было рот, но в это время внизу хлопнула дверь, и несколько человек вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице. Здесь амбал отреагировал мгновенно – он втолкнул Любаву в квартиру, своей широченной фигурой наглухо закрыв амбразуру дверного проема. Она стукнулась локтем о дверной косяк, но не успела даже потереть локоть, поскольку была обхвачена сзади двумя ручищами, одна из которых обездвижила ее руки, другая зажала рот. Ее втолкнули в маленькую комнатушку рядом с кухней. Любава слышала, как в коридор зашли несколько человек, как негромко заговорили. Затем вошедшие переместились в комнату, слышно стало хуже. Дверь приоткрылась, в комнатушку заглянула круглая голова амбала и коротко изрекла:
– Отбой!
Ручищи, державшие Любаву, ослабили хватку. Она вывернулась и увидела рядом с собой второго амбала, как зеркальное отражение повторяющего первого.
– Меры предосторожности, – пояснил второй амбал, указывая на кресло.
Любава послушно села. Рука болела, рот горел, но она молчала, рассматривая своего тюремщика. Теперь она разглядела, что это не брат-близнец первого. Если у первого почти не было видно бровей, то у этого брови топорщились густые и губы выпячивались, придавая физиономии слегка обиженное выражение. Он сел напротив Любавы и не спускал с нее глаз.