Он выкурил сигарету, а она все не выходила. Уже начали покидать застолье некоторые Дарьины гости. Ушел Ваня Модный, увели Крошку. А Полина не торопилась.
Добров не выдержал, вернулся в дом. Самые стойкие гости пили чай. Полина спала на диване, свернувшись калачиком. Из-под яркого китайского пледа виднелся только кончик ее носа.
Добров наклонился к ней, но Дарья Капустина опередила его:
– Пусть спит. Намаялась бедняжка. – Она поправила на Полине плед, покачала головой. – Пусть ночует у нас, она нам не чужая.
«А мне, значит, чужая, – обиженно подумал он, выходя на улицу. – Я ей никто. Вся деревня – не чужая, а я – чужой».
Непонятно из чего возникшая глупая обида кипела в нем. Понимал, что глупая, но ничего с собой поделать не мог. Шел и шел от Капустиных, куда глаза глядят, пока не сообразил, что оказался за деревней и идет по дороге к трассе. Достал телефон, вспомнил, что не ловит. Сердито срывая верхушки травы, забрался на вершину холма, стал звонить своему водителю.
– Сергей, забери меня из Завидова! – прокричал он в мобильник. И споткнулся на полуслове. Что это он как маленький: «Забери меня…»
Но внутри какая-то обида давила, подзуживала. «Ну и пусть. Уеду. Пусть остается со своими пациентами! Уеду. Решено».
Он спустился с холма и, широко шагая, потопал к трассе.
Глава 21
Через неделю Семен привез вещи, спрятал их в сарае, пока Любавы не было дома. Он думал, что хитрее ее. Только она первым делом, войдя за калитку, заметила, что во дворе кто-то был. Щеколда закрыта не так, крышка почтового ящика опущена, а ведь утром ей навстречу попалась Нина – почтальон с полной сумкой. И на глазах у Любавы сунула в ящик газету. Крышка осталась торчать.
Любава достала газету и потрогала входную дверь – закрыто. Сразу заглянула в баню, а потом в сарай. Так и есть: две огромные клетчатые сумки с одеждой Семена стоят себе в уголочке, накрытые брезентом. Вся одежда там – и зимняя, и осенняя. Уходил-то надолго, вернее – навсегда, а не получилось. И еще ей же условия выставляет!
Любава потопталась на пороге, вышла из сарая. Она знала уже от знакомых, что Семен у Сизовой не живет больше. Магазин закрыл, а сам ночует на складе. Есть там у них топчан старый, на нем и спит.
Вот и пусть спит. Пусть почувствует, что это не так просто: пришел, ушел.
Одно беспокоило Любаву: через два дня кончается у дочки сессия и она возвращается домой. Что ей сказать?
Любава вошла в дом, сразу включила телевизор. Пока разогревала обед, смотрела какую-то серию. Смотрела она в основном из-за красивых нарядов да интерьеров интересных. Подмечала, у кого как. Нельзя сказать, чтобы она очень уж страдала от одиночества. Сварила себе небольшую кастрюльку борща – на неделю хватило. Стирки тоже мало, не сравнить, как раньше, с мужем. И все же она знала, что примет Семена, хотя бы для того, чтобы досадить сопернице. И тот факт, что муж перетаскивает свои вещи ближе к дому, лил воду на мельницу ее самолюбия.
На работу она вернулась в прекрасном настроении, а после домой шла своей обычной дорогой, но совсем не такой походкой, какой возвращалась с работы зимой, после ухода Семена.
Теперь она подметила у себя новую посадку головы, разворот плеч и вообще другой образ. Совершенно довольная собой, она вошла во двор и сразу поняла, что Семен дома. Двор был старательно выметен, а веник с совком стояли под крыльцом, тесно прижавшись друг к другу.
Она усмехнулась, подошла к крыльцу. Ступеньки были сырые, а на нижней лежала аккуратно расправленная мокрая тряпка. То-то же! А то развыступался, условия начал выдвигать!
Любава вытерла о половик босоножки, разулась на веранде. Так и есть – полы вымыты, высохнуть еще не успели. С веранды из кухни доносились сногсшибательные запахи. Неужели готовит?
Она постояла, не решаясь войти. Потом все же набрала воздуха, как перед прыжком в воду, и толкнула дверь.
Семен выглянул из кухни:
– Привет!
– Привет, коль не шутите, – буркнула Любава.
– А я вот тут… Над курицей измудряюсь… Цыплят табака решил вот…
– Ну, решил так решил.
Любава особо эмоций не показывала, кинула сумку на диван и отправилась к себе в спальню – переодеться. Бросаться на шею блудному мужу с распростертыми объятиями не входило в ее планы. Прошлый раз она повела себя с ним слишком мягко, за что и поплатилась. Опозорил ее перед культурными людьми.
Сейчас Любава решила вести политику непрощенной обиды и стоять на своем до конца. В чем должен заключаться конец, она точно не решила.
Но, войдя в свою комнату, поняла, что Семен тоже готовился к разговору с ней. На их большой кровати, поверх покрывала, лежала и искрилась всеми оттенками красного дерева шикарная норковая шуба. К такому Любава готова не была.
Она осторожно прошлась вокруг кровати, любуясь вещью, как произведением искусства, потом развернула, посмотрела подкладку. Качество хорошее. Накинула на плечи и замерла перед зеркалом. Ну надо же! Все по ней, и длина, и в плечах… А сама она, Любава, в этой шубе как царица. Просто Екатерина Великая!
Поскольку никогда раньше от мужа подобных подарков она не получала, то поняла: чувствует свою вину Семен. Ох чувствует!
Но когда в комнату, не вытерпев, заглянул Семен, она скрыла свое торжество и даже несколько небрежно спросила:
– С Сизовой, что ли, снял при расставании?
Семена аж перекосило.
– Да ты на размер-то посмотри! У нее размер-то какой? Да и меньше ростом она. Чё ты сразу как эта…
– А что, по-твоему, я растаять должна? После того, что ты со мной сделал? Ты, Сеня, думаешь, можно боль-то мою шубой прикрыть?
Семен сразу сменился в лице. Словно ему напомнили о том, что он как бы уже и забыл. Он опустился на стул у двери и голову повесил. А она сняла шубу и аккуратно ее на кровать положила. Как было.
Помолчали.
– Люб, – начал Семен, не глядя на нее, – давай жить, как раньше. Давай забудем все, пусть у нас будет, как было.
– Ты думаешь, такое возможно? – тихо спросила Любава.
– Если ты простишь меня, то возможно, – тоже тихо ответил он.
Она покачала головой:
– Не знаю, не знаю… Живи, конечно, дом твой… Но будет ли по-старому, Сеня, поглядим-увидим.
Тут он впервые глаза на нее поднял, и в них было столько неподдельной радости.
– Примерь шубу-то, – попросил он. – На глаз ведь выбирал.
– Да мерила уж, – ворчливо отозвалась Любава. – Как раз.
Но сама не противилась, влезла в подставленные Семеном рукава, повернулась кругом, не без удовольствия слушая, как он прищелкивает языком:
– Королева! Ну надо же как размер-то угадал! Тютелька в тютельку. Глаз-алмаз!
Без этого уж он никак не мог обойтись. Чтоб себя да не похвалить?
– Дорогая небось? – предположила Любава.
– Не дороже денег, – живо ответил Семен. – Один раз живем.
– Ну спасибо, – наконец завершила Любава. – А с магазином что же?
– А ну его. Потом решим. Пошли ужинать. Ты ведь голодная?
Ужинали цыплятами и салатом. Семен и вино принес грузинское. Выпили вина. Любава решила для себя: ну ладно, раз пришел, пусть живет. Но спать с ним она сегодня не ляжет. И завтра. С недельку. Пусть почувствует.
Вечером постелила ему в гостиной, он ничего не сказал.
Сама она, по своему обыкновению, долго читала, а потом быстро уснула, с вина. А среди ночи она проснулась – Семен лежал рядом и обнимал ее. И гладил. Она так напугалась, что вскрикнула и даже начала отталкивать его и сопротивляться. Но он, по-видимому, был готов к этому, потому что быстро прижал ее к матрасу всем своим кряжистым телом так, что она даже пикнуть не могла. Тогда она подумала: назло Сизовой! И заключила мужа в объятия.