У Черепановой волна разлилась по сердцу. Она за два дня уже всё передумала, что она — не проголосовала бы? Ну, противно; стыд не дым, первый раз, что ли. И ведь из-за какой глупости — из-за очков! Что теперь: по-честному контракт подписать. А ведь есть бабы на передовой, и даже на вполне мужских должностях. Черепанова не хочет стрелять, но если б в нее. Она примерно представляла, что так и бывает, начитавшись в интернете, ну что она там читала, что и все. Всякие сводки от близко находящихся. Сначала просто бросили, не спрашивая, — а потом начинается пекло, друг двухсотый, ты трехсотый, и уже целенаправленно будешь гасить… Какой контракт, у нее мать, племянник. У тех призывников тоже у всех матери.
На всякий случай она сказала: — Но фотографироваться не буду! И пусть берет сразу на пятый разряд, — (Хмыз всё обещала повысить — и не повышала; Черепанова сама сходила в учебный центр. Заплатила деньги; шлепнули корку с печатью).
Чернова перезвонила, похоронным голосом: — Нет, так не пойдет.
— Ну и всё тогда. Чернова, что за детство? Скажи ей… что из уважения к ней… — не могла придумать, что дальше.
Никакой контракт она не подписала; даже в санитарки не рыпнулась. Она вообще не собиралась работать, пятьдесят пять лет — стажа нет! (и не будет), хотя бы два месяца. Можно и отдохнуть, получив расчет — сто тысяч; еще потом догнала премия, через две недели. Это Хмыз? Нет, Хмыз вычеркнула Черепанову из головы, а просто бухгалтерия насчитала, стандартным порядком. Хотя Чернова еще потом звонила, ее в профсоюзе спросили — это у вас оператор из-за выборов уволился? То Виталик настучал; тебя теперь ни в одну котельную не возьмут. Черепанова на целую неделю стала гвоздем программы. Сходила проголосовала за Зюганова — никого страшней не нашлось. На выборах ей понравилось: торжественная обстановка, сканеры всюду. Фотографироваться не стала. «Этим можно утешаться, не правда ли?» — как сказал Хемингуэй. Кстати, он воевал.