В Египте Германик распорядился открыть хлебные склады, чтобы облегчить тяготы голода его жителям. Но он не знал, что уже давно существовал тайный запрет посещать кому-либо из римской знати без разрешения самого императора эту хлебную житницу империи. Такой запрет наложил еще Август, опасавшийся, что любой узурпатор, захватив Египет, может вызвать трудности с продовольствием в самом Риме. Получив известие о пребывании Германика в Египте, Тиберий пришел в крайнее раздражение и приказал отменить все его распоряжения. Правда, одновременно Германику было предоставлено право триумфа в Риме, и там уже возвели арку с изображением будущего триумфатора, которую он так и не увидел…
Возвращаясь из Египта, Германик узнал об отмене своих распоряжений. Виновником этого он счел Гнея Пизона. Конфликт достиг апогея, когда Германик заболел в Антиохии. В своем доме Агриппина не раз с ужасом натыкалась на подброшенные кем-то зловонные останки человеческих тел — предметы вредоносной порчи. Она была убеждена, что это козни Пизона. Германик наконец отстранил Пизона от управления Сирией, но здоровье продолжало ухудшаться.
В предчувствии близкой кончины Германик обратился к друзьям с просьбой отомстить за его гибель коварным Пизону и Планцине, а рыдавшую жену уговаривал стойко перенести удар судьбы и не вступать в конфликты с Тиберием, который, возможно, и является главным виновником его гибели. В октябре 19 года в возрасте 34 лет Германик умер…
Толпы антиохийцев пришли прощаться с Германиком, обнаженное тело которого было выставлено на городском форуме для сожжения. Обезумевшая от горя Агриппина безутешно рыдала, крепко прижимая к себе своих плачущих сирот. Она не хотела слушать никаких соболезнований, никаких славословий в честь умершего…
Взвилось вверх пламя погребального костра, и вот от ее Германика остался лишь пепел… Предстоял скорбный путь в Рим. Агриппина, прижав к груди урну с пеплом, поднялась на корабль…
Путь этого корабля казался ей путешествием через реку забвения в подземном Орке… Потухшими глазами, в которых уже не могло появиться слез, она неотрывно вглядывалась в последнее вместилище того, кто был для нее самым дорогим на свете. Он — мертв, но Агриппина не могла поверить в это… В затуманенном от горя сознании всплывали сцены их триумфа в Риме: красивый и сильный Германик в пурпурной одежде, с лавровым венком на голове, стоящий на великолепной, колеснице, движущейся впереди его воинов… Восторг зрителей, их восхищение триумфатором и ею, верной его спутницей, с их милыми детьми… Груды добычи, толпы пленных, тяжелая поступь легионеров…
А вот он возвращается в лагерь на Рейне: высокий, сильный, в латах, сидя на белом коне. Он улыбается, и улыбка его кажется ей светлее тех ночных факелов, которые горят, вспыхивая и дымясь в сыром воздухе, у колен этого всадника, единственного для нее в этой быстротечной жизни. В сполохах пламени огней что-то кричат встречающие, но она, не слыша их, идет в ночном мраке к свету факелов, туда, куда ведет ее зовущий взгляд мужа… «Это ты, мой Германик!» — и сильные его руки подхватывают женщину, и их слившиеся уста и объятия кладут конец той ужасной тревоге, что испытывала она, оставаясь одна в тягостных муках ожидания. Искры факелов в причудливой игре взлетают и гаснут у крупа боевого коня, тот, не привыкший к людской радости, тревожно всхрапывает, пытаясь подняться на дыбы, но воины крепко держат его за поводья, и в могучих руках его всадника Агриппина чувствует себя невесомой пушинкой… «Моя, моя», — шепчут губы этого прекрасного наездника, и терпкие запахи кожи его доспехов, пропитанных тлетворным воздухом болотных топей, сквозь которые он сумел пройти, не могут оторвать ее от того, кто принадлежит ей, и только ей… Встревоженный конь несет их к палатке, туда, где, не дождавшись отца, тихо посапывают их милые крошки…
Но он мертв, нет его счастливой улыбки, и никогда больше его крепкие руки не обхватят ее… Он уже в пути к загробному Орку. Он один, Германик, был ее счастьем, всем тем, что могут дать богини судьбы женщине…