Но вскоре это все же случилось… Мы точно не знаем, какие предлоги были использованы для расправы с Агриппиной и двумя ее сыновьями. В заточение попали и Нерон, и Друз. Нерон был сослан на Понтийские острова, Друз содержался под стражей в Риме.
Сообщения античных историков о расправе Тиберия с Агриппиной разноречивы и фрагментарны. По одним сведениям, Тиберий обвинил ее в том, что она собиралась бежать к легионам в Германию и поднять их против него, а также в том, что она собиралась на римском форуме обнять статую Августа и призвать народ защитить ее от происков властелина Рима. Есть и сведения о том, что на нее было возведено обвинение в прелюбодеянии с Азинием Галлом, находившимся с ней в свойских отношениях по линии жены. Впрочем, не так уж важно, что послужило поводом к расправе над Агриппиной. В 29 году она была сослана на зловещий остров Пандатерию. И даже раскрытие заговора Сеяна, его казнь и горькое раскаяние престарелого Тиберия в своем доверии к коварному временщику ничего не изменили в ее судьбе…
Четыре года провела в ссылке Агриппина на острове близ Неаполя. Здесь на Пандатерии она оказалась во власти верных Тиберию тюремщиков. Именно тут провела первые пять лет своего заточения ее мать, сосланная Августом за беспутный образ жизни. Агриппина в отличие от матери не тосковала по холеной и слащавой римской жизни — она чувствовала себя одинокой как на пышных пирах Тиберия в великолепном Риме, так и здесь, на маленьком островке Тирренского моря… Но ее дети! Что с ними? Эти «медленные челюсти», в которые она попала, неужели они искалечат и ее сыновей и дочерей? И она ничего не может изменить… Может быть, собственная смерть сможет спасти их юные жизни?..
Тюремщики ни на миг не выпускали из поля зрения эту женщину, которая на их глазах превращалась из достойной восхищения матроны в костлявую старуху. Агриппина отказалась принимать пищу. Приказ Тиберия был категоричен: кормить насильно. Она билась в истерике, когда волосатые и липкие руки тюремщиков, обхватив ее тело, разжимали челюсти и пытались впихнуть ей в рот еду… Давясь в беспомощном крике, она изрыгала из себя эту жалкую подачку жизни. Ее истязали: озверевший центурион, которому она искусала руки, однажды даже выбил ей глаз… Укрывшись в углу своей каморки, Агриппина не проклинала своих мучителей — нет, она ждала своего смертного часа, когда судьба соединит ее снова в царстве теней с ее Германиком. Жизнь в ней угасала…
Тюремщики, явившиеся с утренней зарей для очередной борьбы со своей подопечной, обнаружили на полу бездыханное костлявое тело. На туго обтянутом кожей смертном лике женщины застыла улыбка… «Это ты, мой Германик!». — может быть, это был ее последний, смертный, триумф.
Неистовая Мессалина
В тусклом свете чадящего светильника их сплетенные тела отбрасывали фантастические тени на куски ветхой ткани и стены каморки. Мессалина задыхалась в сладостном изнеможении под натиском этого исполинского тела. Под ее руками скользили бугры чудовищных мышц того, кто пришел разделить с ней ложе. Ласки его были грубы, Мессалина стонала и вскрикивала от боли и страсти, когда он схватывал огромными ладонями ее полные груди, вдавливая в нежную, как шелк, кожу золотые украшения? Она приходила в неистовство от шершавых поглаживаний этих мозолистых рук, испещренных шрамами. Последний сладострастный порыв этого мощного тела, казалось, лишил ее дыхания.
Оторвавшись наконец от насытившего его тела, незнакомец распростерся рядом. Теперь он с любопытством вглядывался в нагое тело и лицо той, что лежала рядом, жадно хватая ртом воздух. Только сейчас пришелец заметил, что украшения на ее обнаженной груди золотые. Словно не веря себе, он еще раз провел рукой по нежной холеной коже, уткнулся лицом с мозолистой переносицей в удивительный аромат ее золотисто-рыжих накладных волос.
— Кто ты?
— Лициска. Разве ты не прочитал имя на двери?
— Но такое тело и благовония я встречал только у богатых женщин…
— Я блудница. А ты — гладиатор? Желвак на переносице, наверное, от шлема?
— Да, — в голосе незнакомца прозвучала гордость, — и меня любили даже знатные матроны.
— Конечно, ты силен. Куда до тебя тем двум сопливым мальчишкам, что были здесь перед тобой, — не знали толком, как подойти к женщине. Но знавала я и мужчин намного более искусных в любви.
Гладиатор помрачнел:
— Замолчи, продажная.
— Да, продажная, — остывавшей от любовного жара Мессалине захотелось уколоть этого горделивого любимца женщин, — но и ты ведь пришел сюда с деньгами.