Высунувшись из окна, вглядываясь в черную пустоту, он неожиданно почувствовал, как исчезает мысль о краже, которая, казалось бы, должна была стать всепоглощающей. На площади, словно то были те дали, которые внезапно ярко освещает молния, он вновь увидел пейзажи Тет-де-Бюша, лес и огромный залив со светло-желтой цепью дюн. Все это прошло у него перед глазами и в то же мгновение исчезло, ослепив его и чуть не сведя с ума.
Придя в себя, он позвонил слуге.
В дверях появилось простое и грубое лицо деревенского мужика.
– Вы звонили, сударь?
Филипп внимательно посмотрел на него; не обнаружив ни малейшего волнения на этой добродушной физиономии, он пожал плечами.
Слуга стоял в ожидании приказаний.
– Вы сегодня уходили из дому, Жан?– спросил Филипп.
– Да, сударь.
– И надолго?
– Да на весь день! Вы, сударь, должно быть, помните, что разрешили мне уйти.
– Правда, правда. А вы не знаете, приходил ли кто-нибудь ко мне, пока вас не было?
– Привратник никого не видел.
Филипп молча сделал два-три круга по комнате; начав четвертый круг, он жестом отпустил слугу.
Филипп превосходно владел собой.
– Меня обокрали,– сказал он себе,– это ясно как день. События такого рода происходят ежедневно, и не имеет смысла поднимать из -за этого на ноги весь квартал. А кроме того, это моя вина: ни один здравомыслящий человек не станет доверчиво хранить у себя дома шестьдесят восемь, а то и семьдесят тысячефранковых купюр между десятком галстуков и женскими письмами. Я это заслужил. Но вот вопрос: кто меня обокрал? Разумеется, первый встречный, так как Жан вне подозрений. Мне остается только, как это делается в таких случаях, подать жалобу полицейскому комиссару.
Он уже взял было шляпу.
– От чистого сердца даю обет: если случай или же сыщики с Иерусалимской улицы помогут мне отыскать деньги, я надену на шею Пандоры самое красивое ожерелье, которое куплю у Жаниссе!
Внезапно он остановился.
Пандора! Это случайно произнесенное имя навело его на подозрение.
Подозрение оскорбительное, чудовищное, неправдоподобное, подозрение, заставившее его покраснеть и в то же время серьезно задуматься.
В самом деле, кто как не Пандора подарила ему этот великолепный, этот прелестный секретер – эту ненадежную клетку, столь плохо охранявшую золотых птичек, эту хрупкую тюрьму, у которой – позволительно предположить – были ненастоящие запоры?
Сначала Филипп пытался отвергнуть это подозрение, но это было свыше его сил: он знал, что все возможно, что все бывает на этом свете.
И после того, как возникло это подозрение, Филипп не пошел к полицейскому комиссару; до поры до времени он удовольствовался тем, что послал за слесарем.
Слесарь, внимательно осмотрев секретер, заявил, что вряд ли он был взломан: замок цел, и секретер, по всей вероятности, открыли с помощью поддельного ключа.
Это отнюдь не являлось доказательством вины Пандоры, но это усиливало подозрения. Филипп был в затруднении; он решил, что у него есть только одна возможность узнать правду: он должен немедленно отправиться к Пандоре, рассказать ей все, следить за выражением ее лица и послушать, что она скажет; эта встреча и определит, что ему делать дальше.
С этим намерением он быстро преодолел расстояние от своего дома до дома Пандоры. Велико же было его изумление, когда швейцар сказал ему, что Пандора уехала! Филипп не мог поверить швейцару и поднялся в квартиру Пандоры. Горничная сказала ему то же самое: Пандора вышла из дому, не сказав, куда едет.
Филипп прекратил расспросы; он бросил горничной кошелек, и тогда та вспомнила, хотя и смутно, что ее хозяйка упомянула Опера Комик.
Только это он и хотел узнать.
Он поехал в театр, снедаемый двумя заботами, двойным подозрением. Пандора более чем когда-либо представлялась ему женщиной загадочной и опасной.
Хотя было уже поздно, он успел приехать до конца спектакля. Спрятавшись у входа в партер, он пробегал взглядом ложи, ярусы, балконы, то и дело спрашивал себя, какая странная фантазия или же какая необходимость могла заставить Пандору появиться в этом зрительном зале. И не была ли усталость, на которую она сослалась несколько часов назад, всего лишь предлогом, чтобы ускользнуть от него? Он вспомнил также, как грубо она распрощалась с ним и как предательски дрожала ее рука.
Однако он нигде ее не обнаружил; несколько раз он менял места и в конце концов вернулся на свой первый наблюдательный пункт, весьма разочарованный и неимоверно заинтригованный: если Пандоры пет в Опера Комик, то где же она может быть?
Когда он стоял в темноте у входа в партер, до его слуха внезапно донесся некий голос, голос, который он не мог не узнать и который раздавался в ложе бенуара, находившейся напротив него.
– Вам нравится эта опера, дорогой граф? – произнес голос.
– Опера? Что вы говорите? А разве здесь идет опера? Простите мою рассеянность, но я бесконечно счастлив, что вижу вас снова.
– Вы однообразны,– отвечала Пандора,– уже целый час вы не меняете тему нашей беседы.
– Это потому, что и вы сдержали слово, как дворянин,– сказал граф.
– Ох! Эти ваши комплименты в конце концов превратятся в оскорбления! Что удивительного и восхитительного находите вы в моем поступке? Я отложила нашу встречу на три месяца по причинам личного характера.
– Да, личного…– вздохнул он.
– Я вам сказала: «Покиньте Париж на три месяца, отправляйтесь в путешествие».
– Я и отправился в путешествие.
– Я прибавила, чтобы вы вернулись двадцать шестого октября, чтобы вы были в своей ложе в Опера Комик и что я непременно появлюсь здесь в течение вечера. Сегодня у нас двадцать шестое октября, и я перед вами; что может быть проще?
– Вы очаровательны.
Пандора сидела так, что не могла видеть Филиппа Бейля. На ней было новое роскошное платье.
Но если и он не мог видеть Пандору, он прекрасно видел графа д'Энгранда, счастливого и помолодевшего.
Сказать, что Филипп был вне себя от бешенства,– значит не сказать ничего. На мгновение у него возникла мысль войти в ложу, но он тотчас же понял, что это было бы смехотворно. Он сдержался.
Граф был тем человеком, которого она принесла ему в жертву три месяца назад, жертву, которая так его растрогала и которая, как он понял теперь, была жертвой временной.
Свет, озаривший эту историю, ударил ему в глаза и привел его в такую ярость, что он едва не сошел с ума.
Стало быть, в течение трех месяцев Пандора его разыгрывала: Пандора нисколько его не любила; она методически выполняла заранее составленную программу и хладнокровно назначила срок ее завершения – двадцать шестое октября!
Всякий на его месте почувствовал бы свое унижение и вышел бы из себя.
А кроме того, как ни был взбешен Филипп Бейль, он все-таки понимал, что должна быть какая-то причина этой комедии, какая-то цель этой холодной, жестокой махинации. Если он не был любим, то чего же от него хотели? И это еще было не все: он трепетал при мысли о краже, мысли, которая ни на минуту его не покидала. Напрасно пытался он избавиться от этой роковой навязчивой мысли, отводя взгляд от ложи, где развлекалась эта прелестная, нарядная женщина; за облаком ее волос, украшенных цветами, перед его мысленным взором возникали сцены в трибунале и силуэты судей; в мелодичных звуках ее голоса он, казалось, различал скрежет отмычки в замочной скважине.
Он испугался, что сходит с ума; он ушел из театра.
Дома он обнаружил письмо от Пандоры, которое она написала и отправила перед отъездом в Опера Комик. Письмо это было недвусмысленным.
«9 часов вечера.
Дорогой Филипп!
Когда Вы получите это письмо… О, не пугайтесь! Я не хочу сказать: «… меня уже не будет в живых», я хочу сказать: «… я уже перестану любить Вас».
Вы человек очень умный, и потому Вы не удивитесь столь простому, столь обыкновенному финалу – финалу, которого следовало ожидать.