Уже второй раз его очаровывала дочь графа д'Энгранда, но по-другому: сегодня она ослепила его своим блеском, вчера пленила простотой в обращении.
Он стал маневрировать в толпе гостей так, чтобы встретиться с Амелией.
Она узнала его, когда он был от нее уже в нескольких шагах.
Она опустила свои прекрасные глаза и покраснела так, как не краснеют от неожиданности.
В то же мгновение Филипп скорее почувствовал, чем увидел, взгляд графини и остановился.
Он отвесил ей низкий поклон.
Но графиня и не подумала ему ответить.
Вместе с тем она не спускала с него изучающих глаз.
Это разглядывание, столь оскорбительно подчеркиваемое, не могло ускользнуть от внимания Филиппа Бсйля.
Не ускользнуло оно и от Амелии, румянец которой внезапно уступил место смертельной бледности.
– Черт побери,– повернув назад, прошептал Филипп,– кажется, мамаша питает ко мне не слишком нежные чувства!
Толпа гостей была огромной. Поминутно кто-нибудь узнавал Филиппа и брал его под руку. Его положение в обществе сильно улучшилось благодаря этому балу.
Движение толпы не позволяло ему неотступно следовать за Амелией. Время от времени он издали видел ее в середине зала, где освободилось место для кадрили; потом она отступала и исчезала в колышащейся волне платьев.
«Если бы ее отец был здесь, как он был бы счастлив!»– подумал Филипп.
В этом затруднительном, часто прерываемом созерцании прошло два часа. Он решил, что пора уезжать. К тому же мадемуазель д'Энгранд уже некоторое время не попадалась ему на глаза, и он решил, что она уехала.
Проходя через комнату, соединявшую главную гостиную с вестибюлем, он очутился лицом к лицу с Амелией.
Девушка тихонько вскрикнула.
Здесь было мало народу.
– Ах, сударь,– заговорила она голосом, проникшим в самое сердце Филиппа,– простите, пожалуйста, матушку… Поверьте, она просто вас не узнала.
– Вы слишком добры, мадемуазель,– отвечал Филипп.– К тому же графиня не нуждается в оправданиях: в самом деле, что я такое в ее глазах? И что я такое в ваших?
Последние слова он произнес тихим, слегка дрожащим голосом.
– Но ведь вы друг моего отца! – возразила Амелия, поднимая на него свои блестящие глаза, в которых угадывался призыв гордиться этим титулом.– А я уверена, что мои отец умеет выбирать друзей!
– Благодарю вас!– воскликнул Филипп, восхищенный благородством девушки.– Ваши слова исцелили бы мои раны, если бы я был ранен, но от вашей матушки я стерплю все без единой жалобы.
– Быть может, вы пострадаете больше, чем думаете,– отвечала она с робкой улыбкой.
– Пусть так! – сказал Филипп.– Разве с сегодняшнего дня не будет у меня верного средства от всех страданий?
– Какого средства? – с волнением спросила она.
– Это средство – воспоминание о том мгновении, когда вы удостоили меня своим благосклонным вниманием,– отвечал Филипп Бейль.
Появление гостей разлучило его с Амелией.
Сердце Амелии затрепетало при последних словах молодого человека.
Ей было почти отрадно расстаться с ним.
Но прежде, чем расстаться, она послала ему один из тех взглядов, которые передают другому всю душу и которые стоят многих слов.
Филипп смотрел ей вслед, не в состоянии двинуться с места; он напоминал человека, которого внезапно сразил паралич.
Его толкали – он этого не замечал. С ним заговаривали – он не отвечал.
Наконец, придя в себя, он выбежал из дворца герцога Гаврского и зашагал по Парижу; это было безумное, беспорядочное хождение, в которое пускаются те, кого настигло неимоверное счастье; то хождение, когда люди идут без цели, не обращая ни малейшего внимания на грязные, темные улицы, громко разговаривая сами с собою, обращаясь к стенам, улыбаясь звездам, с непокрытой головой, с бешено бьющимся сердцем и когда кровь горячо струится у них в жилах; эта ходьба пожирает целые мили, оставляет позади предместья и заставы; порой человек внезапно останавливается, чтобы принять какое-то решение, чтобы мысленно преодолеть какое-то препятствие, о котором он не подумал прежде; но, приняв решение и преодолев препятствие, он еще быстрее продолжает свой путь с победоносным взглядом, с театральными жестами, то и дело вскрикивая от радости; счастье дает ему силы для неутомимой ходьбы, и он все ходит и ходит, как Агасфер!
Было уже совсем светло, когда он поднялся в свою комнату на улице Вентимиля.
Тут Филипп Бейль избавился от наваждения. Он заново родился, родился для новой жизни, для новых чувств, благодаря энергичному содействию графа д'Энгранда он получил множество других приглашений, предоставлявших ему возможность встречаться с Амелией. И каждый раз юная девушка, казалось, была счастлива его видеть, но каждый раз ледяной взгляд матери заставлял ее удерживать порывы своего сердца.
И в то время, как встречи с Филиппом превратились в источник радости для Амелии, они стали источником неотвязной тревоги для графини. Сначала она была поражена и возмущена тем, что в самых аристократических, самых пуританских гостиных принимают этого молодого человека, словно он обладал волшебным талисманом из арабских сказок. Но ее изумление и ее гнев не имели границ, когда на званом обеде, который давал датский консул – один из ее родственников,– она рядом с собою увидела господина Филиппа Бейля.
XI
СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА
Через несколько дней после этого обеда граф д'Энгранд получил письмо, заключавшее в себе нижеследующую настоятельную просьбу:
«Мой дорогой и добрый папа!
Мне совершенно необходимо Вас видеть. Приходите завтра вечером, в то время, когда матушка удаляется к себе.
Пройдите в садовую калитку – Вы знаете, что из сада есть выход на улицу Сент-Оноре. Не звоните, а постучите: Тереза будет стоять на страже.
Ах, дорогой папа! Зачем судьба заставляет меня прибегать к таким чуть ли не романтическим способам, чтобы видеть Вас и говорить с Вами!
До завтра; принесите с собой все сокровища Вашей доброты и снисходительности для Вашей почтительной дочери Амелии».
Сад особняка д'Энграндов занимал весьма обширное пространство.
Когда пробило половину десятого, граф д'Энгранд был у той самой калитки, о которой писала ему Амелия.
Выполняя указания дочери, он постучал.
Тереза открыла в ту же минуту, но, отступив, с удивлением воскликнула:
– Ах, ваше сиятельство! Вы не одни?
Позади графа д'Энгранда действительно маячила тень; это был какой-то мужчина.
– Да! Я, безусловно, не один, это мне отлично известно,– отвечал граф.– А как ты думаешь: неужели я, в моем возрасте, да еще ночью, побегу по улицам без спутника?
Он вошел в сад.
Мужчина вошел вслед за ним.
Калитка закрылась за ними.
– Сейчас доложу барышне,– сказала Тереза.
– Беги, дитя мое, да побыстрее: ведь эти осенние вечера холодные, а от деревьев тянет сыростью, и это опасно для здоровья. Б-рр!… Плохо было бы мое дело, если бы я в былые времена вздумал петь здесь серенады!
Горничная быстро удалилась.
Граф д'Энгранд повернулся к своему спутнику.
– Дорогой мой!– сказал он.– Приношу вам мою глубочайшую благодарность за то, что вы проводили меня сюда, это очень любезно с вашей стороны. Откровенно говоря, вы поступили как преданный друг.
– Нет, граф, это мой долг перед самим собою. Как только, выходя из Клуба, вы объявили мне о своем намерении, я уже не колебался.
– Да вознаградит вас небо за ваше мужество! Но я сильно опасаюсь, что сегодня ночью небо вознаградит вас только насморком. И это будет вина нашей маленькой сумасбродки Амелии. Честное слово, она как нельзя лучше выбрала место для своих детских признаний!
Граф устремил взгляд на окна особняка.
– Ах Ты, Господи!– воскликнул он.
– Что случилось, граф?
– Да разве вы не видите свет? Вон там, на третьем этаже?