– О да! – вполголоса произнесла Амелия.
– Как же вы хотите в таком случае, чтобы я согласился оставаться в неведении? Вы ссылаетесь на свою порядочность, вы взываете к моему великодушию. Что ж, прекрасно! Предположим, я прекращу расспросы, я любезно соглашусь надеть на глаза повязку, которую вы мне протягиваете; сегодня вечером я, взволнованный вашими слезами, растроганный вашими речами, быть может, и сумею забыть об этом неприятном эпизоде, но неужели вы думаете, что завтра или послезавтра воспоминание о нем не начнет меня преследовать сызнова? И разве легко будет мне избавиться от тревоги, когда я увижу, что вы уезжаете или возвращаетесь домой? И, однако, я буду вынужден молчать, коль скоро я пообещаю вам это. Теперь вы сами видите, Амелия, что за жизнь будет у нас. Понимаете ли вы, какими принужденными станут наши отношения? Скажите сами: может ли один из нас согласиться на подобную роль?
– Филипп, что я могу вам ответить? Все, что вы говорите, справедливо и умно, но надо мной тяготеет рок. Я должна молчать.
– Молчать?– повторил он.
– Я обещала, я поклялась.
– Кому?
Амелия не ответила.
Глаза Филиппа вспыхнули.
– Люди, которые заставили вас поверить в то, что вы абсолютно свободны, посягнули на мою власть,– продолжал он.– Обманщики, которые поработили вашу совесть, забыли, что она находится под моей охраной. У вас только два господина, Амелия: Бог и я!
– Филипп, заклинаю вас!
– Кто эти люди?
– Выслушайте меня Бога ради. Вы мой господин, это правда, господин, которого я боготворю, ради которого я с радостью пожертвовала бы жизнью, ибо я живу только вами. Почему же вы хотите унизить меня, заставляя нарушить клятву, которую я дала добровольно и которую храню, не испытывая угрызений совести? Я люблю в вас вашу силу воли, ваш ум – любите же и вы во мне мою честность и мое достоинство. Вместо того, чтобы стремиться унизить меня в моих собственных глазах, возвысьте меня своим уважением, поднимите меня на такую высоту, где меня не смогут коснуться сомнения и подозрения. Я ваша жена; не превращайте же меня в вашу рабыню!
Филипп, казалось, заколебался.
– Если бы вы сказали мне, что я должна поверить во все, что вам угодно, я непременно поверила бы,– горячо продолжала Амелия.– Я люблю вас сильнее, чем вы меня!
– Амелия!– после некоторого раздумья заговорил Филипп.– Я готов принести вам самую большую жертву, которую муж может принести жене: я принесу вам в жертву мой покой. Храните вашу тайну, если вы считаете, что она имеет такую могущественную власть над вами; храните ее, и пусть она, а не я, занимает первое место в вашем сердце. Я больше не противлюсь этому. Но эта тайна не вечна, она не может быть вечной. Я согласен, чтобы вы не открывали ее мне сегодня, но когда вы мне ее откроете?
Перед Амелией забрезжил свет надежды, но этот свет мгновенно погас.
– Пусть пройдет столько времени, сколько вам угодно,– продолжал Филипп Бейль,– и как бы долго ни продолжалось ваше молчание, я не стану роптать и буду ждать молча. Возможна ли более добровольная покорность? Отвечайте, друг мой!
– Филипп…
– Назначьте срок, и, сколь бы долгим он ни был, я не стану требовать, чтобы вы открыли мне вашу тайну раньше срока. Но знайте, что когда он пройдет, вы должны будете сказать мне все.
Амелия собралась с мыслями; она хотела напрячь все свои силы и в отчаянии призвать на помощь все свое мужество.
– Никогда,– еле слышно прошептала она.
– Как? Даже через два года?… Через десять лет?
– Никогда.
Филипп в первый раз бросил на нее взгляд, в котором не было любви.
Он топнул по ковру каблуком сапога.
– Борьба, вечная борьба!– воскликнул он.– Что за судьба выпала мне?
Он протянул руку к шнурку звонка и дернул.
Появился Жан.
– Вы звонили, сударь?
– Почтовая карета приехала?
– Да, сударь.
– Приготовьтесь к отъезду, Жан: вы поедете со мной.
– Скоро?
– Через час.
– Я к вашим услугам, сударь,– сказал камердинер.
– Идите, Жан.
Жан вышел из комнаты.
Амелия с перепуганным видом наблюдала за этой сценой и слушала этот разговор.
– Почтовая карета?– спросила она.– Вы уезжаете? Вы хотите уехать, Филипп?
– Да, через час,– отвечал Филипп Бейль.
– Но это невозможно! Вы придумали этот отъезд, чтобы меня мучить!
– Напротив: я придумал его, чтобы немедленно дать вам ту свободу, которой вы дорожите больше всего на свете.
– Мою свободу?– с ужасом переспросила Амелия.
– Через час вам уже нечего будет бояться моей заботливости, едва не превратившейся в деспотизм.
Он направился к двери гостиной.
С душераздирающим криком она бросилась за ним.
– Филипп, куда же вы?
– Я уезжаю.
– Значит, вы меня больше не любите?– вскричала она.
– Это я имел бы право задать вам этот вопрос.
– Но не можете же вы бросить меня!
– От вас зависит, чтобы я остался.
– От меня!– подняв глаза к нему, повторила она.
– От вашей тайны!
– Вы будете презирать меня, если я вам ее выдам.
– Тогда прощайте!
Рука его по-прежнему лежала на дверной ручке. Амелия встала перед ним.
– Покинув меня,– сказала она,– вы нарушите свой долг, ибо ваш долг – защищать меня.
– А ваш долг – доверять мне.
– Вы нарушаете клятву, которую дали мне перед алтарем!
– Наша связь возникла из абсолютного единства чувств и мыслей; кто разорвал эту связь – вы или я?
– Вы не уедете! Это неправда!
– Вы прекрасно знаете, что я уеду,– ответил Филипп Бейль, который снова стал тем бесстрастным и холодным человеком, каким был когда-то.
Она посмотрела на него и задрожала.
– Он уедет! Да, да, он уедет! – прошептала она, словно отвечая самой себе.
Наконец она решилась.
– Филипп, эта тайна касается вас.
– Ах, вот оно что! – произнес он со вздохом облегчения.
– Да, она касается вас больше, чем меня. И если я ее выдам, вы погибли.
Филипп пренебрежительно усмехнулся.
– Говорю вам, что вы погибли,– продолжала Амелия.– Можете в этом не сомневаться! Вы чересчур уверены в своем благополучии, Филипп. В счастье вы забыли о своих врагах.
– О врагах?
– Самая страшная ненависть – это ненависть, которую придавили, но не раздавили.
– Что вы хотите этим сказать? – воскликнул внезапно побледневший Филипп.
– Я хочу сказать, что крайне неосторожно с вашей стороны требовать раскрытия тайны, которое подвергнет вас всевозможным опасностям.
– Опасностям? Полноте!– ответил Филипп, чувствуя, как восстает его гордость.
– О, я знаю, что вы – человек храбрый, но бывают обстоятельства, когда никакая храбрость не поможет Невозможно отразить удары, наносимые невидимой рукой.
Филипп встревожился уже не один раз ему наносили удары те невидимые враги, о которых сейчас заговорила Амелия. При мысли об этом ему вспомнилось и некое имя, а это имя вызвало вспышку гнева в его душе
– Я вижу, что какие-то люди возбудили ваше воображение и сбили вас с толку,– сказал он.– Они зашли чересчур далеко. Если бы осуществилась хотя бы половина тех угроз, которыми люди осыпают друг друга, хотя бы половина мести, которую они объявляют, мир не простоял бы и века. Каковы бы ни были мои враги, Амелия, я могу если и не победить их, то, во всяком случае, отразить их удары. Эти люди воспользовались тем, что вы не знаете ни нравов, ни законов. Они пробудили в вас то, что я назвал бы суеверием сердца. Перестаньте думать об опасностях, нависших над моей головой, или, по крайней мере, сведите их размеры до размеров обычных опасностей нашей жизни, преувеличивать их значило бы оскорбить меня, значило бы согласиться с тем, что я был в прошлом действительно и серьезно виноват Вы не можете допустить этого, Амелия, вы не должны этого допустить!