Или повеситься на шелковых колготках.
Новая домработница Анюта утром войдет, а Поля — опля! — безмятежно покачивается на свежем ветру и синевой вывалившегося языка может посоперничать с собакой породы чау‑чау.
Зато у нее был закат в Буэнос‑Айресе — теплый красный закат, которым она любовалась с белоснежной веранды любимого кафе, где подавали сочащиеся кровью стейки и драгоценное темное вино. У нее была субботняя сутолока Рима, которую она могла в любой момент вызвать, словно джинна из бутылки. У нее был сумасшедший Токио и белоснежные пляжи Мадагаскара. И за последние пятнадцать лет она ни разу не спустилась в метро. И один мужчина, Роберт, фотографии которого порваны в клочья и отправлены в бурлящее жерло унитаза, смотрел на нее так, что даже от воспоминаний об этом взгляде у нее мурашки по коже. Полин капитал заархивирован в ее голове, и в любой момент она могла перевести его в ностальгические условные единицы.
Она пыталась.
Честно. Долго. Тщетно.
Она сделала все, что положено сделать женщине, которая хочет кого‑то забыть. Много пила, мало спала, много путешествовала, мало думала, много читала, мало ела. Пыталась и наоборот — завязала с алкоголем, подсела на снотворное, неделями не выходила из дома, объедалась до тошноты, целыми днями рефлексировала, не читала ничего, кроме инструкции к маске для волос.
Пыталась заполнить жизнь новыми впечатлениями, какими угодно, лишь бы вытеснить из головы то самое.
Ничего.
Ничего.
Сплошное одиночество, замаскированное под журнальную картинку. Ее, блин, красивая светская жизнь.
Полину пригласили на свадьбу, и все воскресенье она проторчала в знаменитом магазине фарфора на «Китай‑городе», выбирая традиционный для такого мероприятия солидный сервиз.
Хотя, возможно, следовало соригинальничать, потому что сама свадьба обещала обернуться сюрреалистическим действом. Жениха звали Анатолий, а невесту… тоже Анатолий, но дабы избежать путаницы все называли его Толиком. Собственно, само бракосочетание состоялось в свободолюбивом Амстердаме. Банкетный же зал ресторана «Прага» был арендован, чтобы окончательно добить полторы сотни и без того смущенных гостей.
Мама Анатолия плакала в батистовый платочек. Папа Толика сидел в углу, мрачнее грозовой тучи и пил одну стопку рябиновой настойки за другой, словно ягодной горечью хотел еще больше усугубить концентрированную внутреннюю черноту.
Анатолий был солидным пузаном из банковских кругов. Он деликатно потел в костюме «Brioni», с видом знатока смаковал на кончике языка послевкусие выдержанного камамбера, вертел в загорелых пальцах доминиканскую сигару и выглядел довольным, как Будда.
Толику было двадцать четыре года и он приехал в Москву из Саранска, где играл Гамлета в мелкой театральной студии, копил на приличные джинсы с трехрублевой зарплаты и видел во сне красную ковровую дорожку и страстное совокупление с Анжелиной Джоли. Или, на худой конец, с Брэдом Питтом, ибо Толик наш был, что называется, двустволкой. Совращенный заезжим хиппи в возрасте пятнадцати лет, он научился чередовать сладость проникновения с благодатью принятия. Он мог быть и морем, и кораблем, и сам давно забыл, что ему нравится больше.
В Москве он благополучно поступил в кабаре трансвеститов, обзавелся накладными ресницами, эпилятором «Braun» и сценическим псевдонимом Горячая Гея.
Нежный мальчик с пушком на руках, проступающими сквозь белую кожу ребрышками и ясным, немного овечьим взглядом светло‑голубых глаз. И ведь это был брак не по расчету. Нет, оба Анатолия с нежностью смотрели друг на друга, и в электрическом поле их нарастающей страсти Полине становилось немного не по себе.
Может быть, все дело в пресыщенности? Может быть, ее наказывают за беспринципное потакание модным веяниям, за то, что ее давно ничем не удивишь, за то, что такие, как она, готовы принять все, что угодно, и никаких моральных принципов у них нет?
Обо всем этом она думала, пока ее «БМВ» плавно лавировал в потоке Садового кольца.
Полина работала ведущей программы «Музыка on‑line» почти бесплатно. Руководство телеканала почему‑то посчитало, что деньги такой, как Полина Переведенцева, не нужны, с нее хватит статуса. А она с самого начала как‑то не решилась возразить, а потом уже было неудобно. Да и положа руку на сердце, даже если бы ее гонорары и вовсе отменили, она все равно каждую неделю продолжала бы приезжать в крошечную студию в телецентре «Останкино». Территорию молодости и энергии.
Три комнатки, занимаемые редакцией программы, похоже, имели свойство квартиры Воланда. На ста квадратных метрах трудились сотни людей. Корреспонденты энергично долбили по клавиатуре, дописывая закадровые тексты, как всегда, в последнюю минуту. Выпускающий редактор — нервный тип с круглой и гладкой, как футбольный мяч, головой — с театральной трагичностью пил валокордин. Операторы просматривали исходники, гримерша Наташа искала под столом потерянный тюбик помады. Потом находила — под металлическим каблуком администратора Валечки. И принималась визжать: намеренная, мол, порча имущества, кто мне за это заплатит, и так далее. Защищаясь, Валечка называла Наташу упитанной сукой, а та оскорбленно демонстрировала окружающим впалый живот и торчащие тазовые косточки. Она не упитанная, нет. Может быть, сука — в современном мире статус суки отчего‑то считается лестным, но нет, никак не упитанная.