Его самого пугать такими вещами бессмысленно. Самого — можно хоть на куски порезать, и не добиться ничего… Иногда кажется, он вообще не человек, так невозможно.
Его руки закованы в кандалы. Тяжелые, писать мешают. Сигваль уже опрокинул одну чернильницу, задев цепью. Но у Тифрида есть другая, про запас. И еще одно признание. Он подготовился.
Ноги, кстати, закованы тоже.
Сигваль подписывает последнее.
На рассвете его казнят. Это объявили сразу. Ему выжгут глаза, вырвут язык, после чего отрубят голову. Как крайне опасному изменнику. Это решение уже подписано королем. Суда еще не было, но решение уже есть.
Ти обещают отпустить после его смерти, но… она сомневается. Зачем ее отпускать, если она знает правду? Или ей тоже вырвут язык?
Что если завтра утром Сигваля освободить не успеют? Если не успеют освободить ее? До рассвета недолго, всего одна ночь… Как успеть?
Как можно было связывать с этим человеком? О чем она думала? Дура. Как можно верить ему? Их же убьют обоих…
От бессилия и собственной глупости хочется расплакаться.
Поздно плакать. Ти согласилась сама…
— Это все? — спрашивает Сигваль.
Тифрид вдруг ухмыляется, и от его ухмылки пробирает озноб.
— У меня есть еще кое-что для тебя, мой мальчик.
Сигваль действительно выглядит мальчишкой рядом с ним.
Тифрид кивает своим. Ему приносят небольшой поднос. Бокал… с вином? Ставят на стол.
Сигваль напряжено выпрямляется.
— Я хочу быть уверен, что ты умрешь, — говорит Тифрид, страшная, едва сдерживаемая ненависть в его голосе. — Даже если что-то пойдет не так. Ты умрешь все равно. Я не хочу рисковать.
Он достает небольшой пузырек с белым порошком. Открывает. Высыпает в бокал. Не спеша размешивает маленькой ложечкой.
Ти стоит далеко, но даже она видит, как в бокале происходит какая-то реакция, поднимаются пузырьки… даже легкая пена…
Яд?
Сигваль наблюдает внимательно, поджав губы.
— Ты выпьешь это, — говорит Тифрид. — Сейчас. Или твоя девка умрет.
На какое-то мгновение кажется, что Сигваль изо всех сил старается не заржать. Только кажется, конечно. Это нервное. Его лицо спокойно и сосредоточенно.
— А как же — срубить мне голову? — спрашивает он, и капелька сарказма…
— Срубят, не волнуйся, — говорит Тифрид. — Но даже если дело затянется, яд убьет тебя. Не сразу. Предстать перед судом ты успеешь.
Сигваль смотрит на него почти с недоверием.
— И что же это за неведомая хрень? — интересуется он. — Что со мной будет? Я же могу узнать?
Тифрида его сарказм невероятно бесит, хоть он и старается не показывать.
— У тебя примерно сутки, — говорит он. — Достаточно, чтобы покаяться во всех грехах. Пей. Только не пытайся уронить или разлить.
— Значит, у меня нет выбора? — говорит Сигваль. Смотрит на Ти… И ей кажется, что в глазах начинает темнеть. Только не так…
— Не надо! — почти всхлипывает она. Даже слабо дергается в руках стражи. Дергаться, конечно, бессмысленно, она пробовала.
Если он не сделает это — ее убьют. Если сделает — скорее всего, убьют тоже.
Сигваль берет бокал. Не колеблясь.
И разом, на одном дыхании, выпивает до дна. Ставит на стол.
— Твое здоровье, Ти!
Невозможно!
Он смотрит на нее. В глаза… Усмешка?
А вот Тифрид почти зеленеет.
— В подземелье их!
— Сиг! Нет!
Ти рыдает у него на груди.
Их оставили, заперли… все ушли. Сигваль, все так же в кандалах, сидит на полу, на кучке гнилой соломы, прислонившись к стене спиной. Она обнимает его.
— Тихо, — говорит Сигваль. — Все хорошо.
Хорошо? Да он рехнулся? Она готова сама убить его…
Сигваль сгребает ее в объятья, ближе к себе, насколько может.
— Давай без паники, — говорит он ей на ухо. — Это просто сода.
— Что?
— Сода… ну, знаешь, лекари используют для разного… ну, ей шерсть обезжиривают, и разное… Я видел этот фокус с вином, красиво выглядит. Готов поспорить, это Мамерик. А я еще сомневался, стоит ли к нему идти, платить деньги. Немалые все же! Вероятность, что пригодится, была крайне мала. Но вот видишь…
— Сода? — Ти отстраняется, заглядывает ему в глаза, почти ошалело. — И что с тобой будет?
— Ничего, — он пожимает плечами. — Ну, если, конечно, мне не отрубят голову.