— Да, конечно, — словно опомнившись, Оливия пытается тащить его в кровать. — Тебе надо поспать.
Он не дает себя никуда тащить, стоит, только обнимает ее, нежно и с благодарностью.
— Лив, ты очень против, если все супружеские ласки мы оставим до завтра? По крайней мере, до утра, — говорит Сигваль, прижимаясь щекой к ее виску. — А то, боюсь, моих сил сейчас хватит, только чтобы упасть и уснуть.
Он обнимает, левой рукой… и все же, это совсем не так, как обычно. Его пальцы чуть поглаживают ее спину, и в этом… что-то большее. У него даже дыхание меняется. И вдруг хочется спросить, а готов ли Сигваль сам ждать до утра? Хотя куда уж… его ощутимо пошатывает от слабости, какие уж тут ласки.
— А утром ты снова сбежишь, — говорит она. И прикусывает язык.
Она хотела всего лишь сказать, чтобы он не сбегал, побыл с ней подольше. Но вышло так, словно она не хочет ждать.
— М-мм, — говорит он задумчиво, гладит ее шею, легко накручивает подвернувшийся локон на палец. — Как бы я хотел никуда от тебя не сбегать. Совсем. Чтобы хоть недельку никто нас не трогал. Просто побыть вдвоем.
И в этом простом желании — словно все несбыточные мечты, невозможное счастье.
Просто забыть обо всем на свете.
Оливия только прижимается к нему в ответ.
— Знаешь что, — говорит Сигваль, — я сейчас немного со всем этим разберусь, и увезу тебя, хоть на пару дней, в глухой лес. Тут есть маленький охотничий домик у реки. Можно выставить охрану вокруг, чтобы следили, но не бросались в глаза. Так, чтобы никого вокруг. А?
— Да, — улыбается Оливия. — Очень хочу… муж мой.
Он втягивает носом воздух, закрыв глаза, так невероятно довольно, в предвкушении.
Только вдвоем.
— Помочь тебе снять платье? — шепотом, на ухо, говорит он.
31. Оливия, тюленьи ласки
Она просыпается от того, что ее нежно гладят по бедру… по голому бедру, кончиками пальцев.
Вздрагивает от неожиданности.
— Тихо, это всего лишь я.
Сигваль довольно улыбается. Тянется к ней, осторожно целует в губы, смотрит на нее, и потом целует еще раз, в нос. От него неожиданно пахнет брусникой и печеньем. Его пальцы жесткие, и это немного щекотно.
Вчера она заснула у него на груди. Или он заснул первый… сложно сказать. Нет, ничего не было, они просто спали вместе. Только голые в этот раз. Он снял с нее платье, она с него рубашку, в ответ… Просто залезть под одеяло и лежать обнявшись, чувствовать его всем телом, его тепло — приятно и удивительно спокойно, не смотря на то, что случилось с ними за день… за все это время. Не важно. Просто спокойно рядом с ним.
А еще у него ноги волосатые, как у сатира. Нет, разглядеть вчера Оливия толком не успела, зато сейчас отлично чувствует, как он обхватывает ее ноги ногой, притягивая к себе, поглаживая пяткой ее голень… и ладонью по бедру, явно с далеко идущими намерениями. Не торопясь. И по довольному блеску в глазах, можно сказать, что он вполне выспался, и даже, судя по всему, успел чего-то перекусить, а теперь…
— Ты давно проснулся? — спрашивает она, ей надо немного времени.
Вдруг понимает, что волнуется, что-то сжимается в животе. Не боится его, нет… просто волнуется. Сейчас?
— Совсем недавно, — говорит Сигваль. — Хочешь клюквенного морса? Тут еще полкувшинчика есть. И печенье. И вроде какая-то каша в горшочке, но я пока еще не смотрел.
— Нет, — Оливия качает головой. Прижимается лбом к его плечу.
Завтрак потом, сейчас, вот так, рядом с ним, о какой-то каше думать не выходит.
Сигваль не настаивает.
— Иди ко мне, — шепотом говорит он. Обнимает, немного заваливает ее на себя, сам переворачиваясь на спину. Она пытается опереться на руки, но он не дает, прижимая ее к себе.
Но… «Тебе не больно?» — хочется спросить. Он ранен, всего-то три дня прошло. Впрочем, он держит ее так, что она скорее лежит на его левом боку, чем на правом. Довольный… Ничего, он большой мальчик, если что-то не так, то скажет ей сам.
Левой рукой крепко держит, чуть поглаживая большим пальцем между лопатками, правой — едва касаясь, гладит по бедру. Она чуть вздрагивает, до мурашек, дл сладко тянущего внутри незнакомого чувства.
— Что? — улыбаясь, спрашивает он.
— Щекотно. У тебя руки шершавые.
Она прижимается к нему щекой. У него и щеки шершавые, щетина уже начала отрастать.
— Руки — от оружия, — говорит он. — И вообще от походной жизни. Я мало бываю в Таллеве.