Это слова бывшего раба, человека, ставшего так тесно связанным с женским движением XIX века, что его с издевкой называли «мужчина, борющийся за права женщин» (тем самым считая его «белой вороной». — Прим. ред.){75}, Фредерик Дуглас, крупнейший черный аболиционист страны, был также наиболее выдающимся защитником женской эмансипации своего времени. За принципиальную поддержку во многом противоречивого женского движения Ф. Дугласа часто подвергали публичному осмеянию. Большинство мужчин той эпохи в случае подобного оскорбления своего мужского достоинства, не раздумывая, стали бы на его защиту. Но отношение Ф. Дугласа к равенству полов было непоколебимо, и он заявлял, что его совершенно не задевает ярлык «мужчины, борющегося за права женщин». «Я рад подчеркнуть, что никогда не стыдился такого прозвища»{76}. Ф. Дугласа побуждало к выдержке понимание того, что белых женщин стремятся отпугнуть от участия в антирабовладельческой кампании, обзывая «любовницами негров». Он понимал также ту незаменимую роль, которую эти женщины играли в аболиционистском движении благодаря их численности и решительности в борьбе за права негров{77}.
Почему так много женщин участвовало в антирабовладельческом движении? Было ли в аболиционизме нечто, привлекавшее женщин XIX столетия так, как не могло ни одно другое реформистское движение? Если бы на эти вопросы отвечала известный лидер женщин–аболиционистов Гарриет Бичер Стоу, то она, вероятно, доказала бы, что материнские инстинкты являются естественной основой для антирабовладельческих настроений женщин. По крайней мере, в этом, по–видимому, заключается смысл романа «Хижина дяди Тома»{78}, призыв которого к освобождению негров нашел отклик у такого множества женщин.
Бичер Стоу опубликовала свой роман, когда процветал культ женщины–матери, что находило отражение и в прессе, и в литературе того времени, и даже в Судебных решениях: настоящая женщина всегда была настоящей матерью. Ее уделом была семья и, разумеется, никогда — политика. В романе Бичер Стоу рабы большей частью представлены как добрые, любящие, беззащитные, иногда чуть непослушные дети. «Нежное, привязанное к дому сердце» дяди Тома было, по словам Бичер Стоу, особой характерной чертой его расы»{79}. «Хижина дяди Тома» пропитана духом неполноценности как черных вообще, так и женщин в особенности. Большинство рабов — послушные домоседы, а большинство рабынь — матери, причем маленького роста. Как бы иронично это ни казалось, наиболее популярное произведение антирабовладельческой литературы того времени проповедовало расистские идеи, оправдывавшие рабство и угнетенное положение женщин, равно как и их неучастие в политической битве, которую необходимо было вести против рабства.
Бросающееся в глаза противоречие между реакционным содержанием «Хижины дяди Тома» и ее революционизирующим воздействием отражало не столько непоследовательность личных взглядов автора, сколько противоречивый характер статуса женщины в XIX веке. Промышленная революция в первые десятилетия XIX столетия вызвала в американском обществе глубокие сдвиги. В ходе этой революции условия жизни белых женщин радикально изменились. К 1830‑м годам фабричное производство вытеснило многие виды работ, традиционно выполнявшихся женщинами. Правда, некоторые из их обычных работ носили тяжелый, изматывающий характер. Но в целом индустриализация, делавшая еще первые шаги, разрушала попутно престиж женщины в семье, основывавшийся на их прежде производительном и совершенно необходимом домашнем труде. Соответственно с этим стал понижаться и социальный статус женщины. С развитием промышленного капитализма в господствовавшей идеологии еще более утвердилось представление о неполноценности женщины. Казалось, что чем меньше под напором индустриализации у женщин остается домашней работы, тем безоговорочней становится утверждение: «Удел женщины — дом и семья»{80}.
Фактически главным занятием женщины всегда был дом и семейные заботы, но в доиндустриальную эпоху сама экономика концентрировалась в домашнем производстве и окружавших дом сельскохозяйственных угодьях. Пока мужчины возделывали землю (часто с помощью жен), женщины ткали, шили, изготовляли свечи, мыло — практически все, что требовалось семье. Поистине место женщин было дома, но не просто потому, что они рожали и воспитывали детей или помогали своим мужьям. В домашнем производства женщины были необходимы, и их труд был не менее уважаем, чем труд их мужей. Когда центр производства переместился из дома на фабрику, стал утверждаться культ идеальной женщины — жены и матери. Работая в домашнем производстве, женщины по крайней мере пользовались экономическим равноправием. Как жены — они были обречены на унизительную зависимость от мужей, на роль служанок. Как матери — они становились лишь средством воспроизведения человеческой жизни. Положение белой домохозяйки было крайне противоречивым. Создавались предпосылки для борьбы за равноправие{81}.