Хотя попытка аболиционисток участвовать на лондонском съезде не удалась, они убедились, что их прошлые битвы не прошли даром; некоторые мужчины — лидеры антирабовладельческого движения выступили против их отстранения от работы съезда. Уильям Ллойд Гаррисон, «смелый благородный Гаррисон»{117}, прибывший слишком поздно, чтобы выступить по вопросу об участии женщин, отказался занять свое место и на протяжении десяти дней работы съезда оставался «молчаливым наблюдателем на галерее»{118}. Еще одним аболиционистом, присоединившимся к женщинам на галерее, был, по словам Элизабет Кэди Стэнтон, Натаниел П. Роджерс из Конкорда, городка в штате Нью—Гэмпшир{119}. Странно, что Э. Стэнтон не упоминает черного аболициониста Чарльза Ремонда. Как писал сам Ч. Ремонд в «Либерейторе», он также был «молчаливым слушателем»{120}. Чарльз Ремонд отмечал, что, узнав по приезде в Лондон о том, что женщин не допустили к участию в работе съезда, он был глубоко разочарован. Ч. Ремонд имел к этому все основания, так как расходы на его поездку были оплачены несколькими женскими организациями.
Позднее он писал: «Моей поездке в эту страну я почти полностью обязан добрым и великодушным членам женского антирабовладельческого общества Бангора, кружка шитья в Портленде и антирабовладельческого общества молодых женщин Ньюпорта»{121}. Ремонд чувствовал, что он обязан отказаться занять свое место в зале заседаний, в противном случае он не мог быть «уважаемым представителем трех женских организаций, которые заслуживала самой высокой оценки как за поставленные цели борьбы, так и за эффективность совместных действий»{122}. Не все мужчины, следовательно, были теми «надменными аболиционистами»{123}, о которых Э. Стэнтон и две ее соратницы пишут в своем историческом исследовании. По крайней мере некоторые из них сумели осознать несправедливость мужского превосходства и бросить ему вызов.
Хотя Элизабет Кэди Стэнтон еще в юности боролась против угнетенного положения женщины, интерес к проблемам аболиционизма появился у нее значительно позже. Поощряемая своим отцом–судьей, богатым и закоренелым консерватором, она отмела ортодоксальность как в учебе, так и в проведении досуга. Она изучала греческий и математику, брала уроки верховой езды — все, что в то время девушкам обычно было запрещено{124}. До своего замужества молодая Стэнтон большую часть времени проводила с отцом и даже начала под его руководством серьезное изучение юриспруденции.
К 1848 году Элизабет Стэнтон была целиком поглощена своими обязанностями домашней хозяйки и матери. Живя с мужем в Сенека—Фоллзе, штат Нью—Йорк, она зачастую не могла нанять домашнюю прислугу, которой в этом районе всегда не хватало. Ее монотонная, полная разочарований жизнь сформировала у нее особо острое восприятие тяжелого положения белой женщины из средних слоев. Из причин, повлиявших на принятие решения после 8-летнего перерыва возобновить связи с Лукрецией Мотт и выдвинуть идею о созыве съезда женщин, Элизабет Стэнтон на первое место ставит свое положение в семье. Как она отмечала в воспоминаниях: «Недовольный, возбужденный взгляд большинства женщин, их общая неудовлетворенность долей жены, матери, домашней хозяйки, наставника своих детей… убеждают меня в острой необходимости активных действий для устранения пороков общества в целом и в отношении к женщинам в особенности. Мое участие во Всемирном антирабовладельческом съезде, все, что я прочитала о правовом статусе женщин, их повсеместное угнетение, мой личный, уже значительный опыт — все требовало выхода. Казалось, все это словно сговорилось подтолкнуть меня на какой–то решительный шаг. Я не знала, что делать и с чего начать, единственное, что пришло в голову, — обсудить наше положение и выразить протест публично»{125}.