Элизабет Кэди Стэнтон выразила глубокое восхищение Ф. Дугласом, стойко защищавшим решения съезда в Сенека—Фоллзе перед лицом ожесточенной травли, развязанной в прессе. Позднее она отмечала, что «салоны, пресса и церковь настолько резко выступили против нас, что большинство женщин, которые были на съезде и подписали декларацию, одна за другой снимали свои подписи, отрекались от своих взглядов и присоединялись к нашим преследователям. Сочувствовавшие отворачивались от нас из опасения запятнать свою репутацию»{130}.
Вся эта шумиха не поколебала Ф. Дугласа, не достигла она и своей цели — задушить борьбу за права женщин в зародыше. Все попытки салонов, прессы и церкви не смогли обратить это движение вспять. Всего лишь месяц спустя в Рочестере, штат Нью—Йорк, состоялся еще один съезд, председателем которого была избрана женщина, что создало дерзкий по своей новизне прецедент{131}. Ф. Дуглас снова выразил солидарность со своими сестрами, выступив в поддержку резолюции о предоставлении женщинам избирательных прав. В Рочестере эта резолюция была принята значительно большим числом голосов, чем на съезде в Сенека—Фоллзе{132}.
Нельзя было запретить борьбу за права женщин. Проблема равенства женщин стала теперь сутью находившегося на начальном этапе движения, которое поддерживал черный народ, боровшийся за свое собственное освобождение. Однако равенство женщин было все еще неприемлемо для тех, кто создавал общественное мнение. Но эта проблема превратилась в неотъемлемую часть общественной жизни в США. О чем же тогда шла речь? Не ограничился ли вопрос о равенстве женщин рамками предоставления им избирательных прав, обсуждение чего на съезде в Сенека—Фоллзе вызвало столь негодующую реакцию? Нашли ли проблемы и потребности женщин США адекватное выражение в перечне несправедливостей, изложенных в «Декларации принципов» и в принятых резолюциях?
Декларация, принятая в — Сенека—Фоллзе, главное внимание уделяла институту брака и его многочисленным, пагубным для женщин правовым последствиям. Замужество лишало женщин права собственности, ставя их экономически и морально в зависимость от мужей. Требуя безоговорочного повиновения, от жен, институт брака давал мужьям право наказывать своих жен, и, более того, законы, регулировавшие раздел имущества и развод, были практически полностью основаны на господствовавших критериях мужского превосходства{133}. В декларации, принятой в Сенека—Фоллзе, утверждалось, что следствием подчиненного статуса женщин в браке является их неравноправие в получении образования и профессии. «Прибыльные профессии» и «все дороги, ведущие к богатству и престижу» (например, медицина, право, теология), были для женщин совершенно недоступны{134}. Декларация заключала свой список несправедливостей ссылкой на интеллектуальную и психологическую зависимость, которая лишает женщин чувства «уверенности и собственного достоинства»{135}.
Неоценимое значение принятой в Сенека—Фоллзе декларации в том, что еще в середине прошлого века в ней были четко сформулированы неотъемлемые права женщин. Это было теоретической кульминацией многолетних, зачастую робких и молчаливых, вызовов, брошенных политическим, социальным, семейным и религиозным условиям, которые разрушающе и подавляюще угнетали личность женщин из среды буржуазии и крепнущих средних слоев. Однако декларация, представляя собой скрупулезное изложение проблем, стоявших перед белыми женщинами среднего класса, практически полностью игнорировала затруднительное положение белых работниц, равно как и условия жизни черных женщин и на Юге, и на Севере. Другими словами, декларация, принятая в Сенека—Фоллзе, содержала анализ положения женщин, принадлежавших лишь к тем социальным слоям, которые были представлены на съезде, и не учитывала условий жизни тех, кто в нем не участвовал.
А как, например, быть с положением женщин, зарабатывавших себе на жизнь, — например, белых работниц на текстильных фабриках Северо–востока? В 1831 году, когда текстильная промышленность оставалась ведущей отраслью в условиях новой промышленной революции, женщины, бесспорно, составляли большинство рабочей силы. На текстильных фабриках, разбросанных всюду по Новой Англии, было занято 38 927 женщин и всего лишь 18 539 мужчин{136}. Первых «фабричных девчонок» набирали из семей местных фермеров. Выжимавшие прибыль фабриканты рекламировали работу на фабрике как привлекательную и полезную подготовку к семейной жизни. Предприятия Уолтхэма и Лоуэлла расписывались как «вторая семья», где строгие матроны наблюдают за девушками из фермерских семей и вся обстановка напоминает выпускные классы школ. Но что из себя представляла жизнь на фабрике в действительности? Невероятно долгий рабочий день — 12, 14 или даже 16 часов ежедневно, жуткие условия труда, немыслимо переполненные и непригодные для человека жилые помещения.