Как правило, белые аболиционисты или защищали промышленную буржуазию, или проявляли отсутствие классового сознания вообще. Столь же очевидно безоговорочное признание экономической системы капитализма и в программе движения за права женщин. Если большинство аболиционистов рассматривало рабство как отвратительный, позорный институт, который необходимо уничтожить, то точно так же большинство поборников женского равноправия относилось к позициям сторонников мужского превосходства, воспринимая их как безнравственный порок в целом вполне приемлемого общества.
Лидеры движения за права женщин и не подозревали, что порабощение черного народа на Юге, экономическая эксплуатация рабочих на Севере и социальное угнетение женщин взаимосвязаны. На раннем этапе женского движения мало говорилось не только о белых рабочих, но даже о положении белых женщин–работниц. Хотя многие женщины поддерживали аболиционистское движение, они не смогли связать свои антирабовладельческие настроения с пониманием угнетенного положения женщин.
С началом Гражданской войны лидеров движения за права женщин убедили переориентироваться на защиту дела Союза. Но, прекратив свою агитацию за равноправие женщин, они убедились, насколько глубока корни расизма и в американском обществе. Элизабет Кэди Стэнтон, Лукреция Мотт и Сьюзен Б. Энтони разъезжали по штату Нью—Йорк, выступая с лекциями в защиту борьбы Севера и требуя «немедленного и безусловного освобождения рабов»{170}.
Эта поездка была самым суровым в их жизни испытанием. В каждом городе, где они останавливались, от Буффало до Олбани, им угрожали расправой озверевшие банды. В Сиракузах в зал ворвалась толпа мужчин, размахивавших ножами и пистолетами{171}.
Если бы даже раньше они не знали, что Юг отнюдь не обладает монополией на расизм, то их опыт агитаторов за дело Союза мог бы открыть им глаза на то, что расизм на Севере существует и может принимать жестокие формы.
Когда на Севере была введена воинская повинность, в главных городских центрах прорабовладельческие силы спровоцировали крупные мятежи, принесшие насилие и смерть свободному черному населению. В Нью—Йорке в июле 1863 года банды расистов «разрушили призывные пункты, подожгли арсенал, напали на редакцию «Трибьюн» и на видных деятелей республиканской партии, сожгли негритянский приют для сирот и вообще создали в городе хаос. Банды расистов с особой яростью обрушились на негров, нападая на них повсюду. Многие были убиты… Подсчитано, что около тысячи человек было убито и ранено»{172} — возмущенно писал У. Фостер.
Если бы раньше и не было известно, насколько сам Север заражен расизмом, то бесчинства банд в 1863 году доказали, что антинегритянские настроения носили глубокий и устойчивый характер и были чреваты смертельной угрозой. Если рабство было монополией Юга, то в насаждении расизма он, безусловно, был не один.
Элизабет Кэди Стэнтон и Сьюзен Б. Энтони были согласны с радикальными аболиционистами в том, что освобождение рабов и привлечение их в ряды армий Севера способствовали бы скорейшему окончанию Гражданской войны. Они пытались объединить вокруг этого требования массы женщин, выступив с призывом создать Женскую лоялистскую лигу. На ее учредительном съезде сотни женщин согласились помочь армии, распространяя петиции, требовавшие освобождения рабов. Однако они не были столь единодушны в отношении резолюции Сьюзен Б. Энтони, где равноправие женщин связывалось с освобождением черных.
В предложенной резолюции утверждалось, что в США никогда не будет настоящего мира до тех пор, пока не будут практически реализовываться «гражданские и политические права всех граждан африканского происхождения и всех женщин»{173}. К сожалению, послевоенные события показали, что эта резолюция, возможно, была принята из–за опасения, что, когда рабы вступят в царство свободы, белым женщинам придется бороться за свои права в одиночку. Только Ангелина Гримке принципиально защищала органическую взаимосвязь между освобождением черных и освобождением женщин. «Я хочу, чтобы меня считали черной», — настаивала она. «Пока черные не добьются своих прав, мы никогда не добьемся наших»{174}.
А. Гримке писала: «Я была чрезвычайно довольна, что эта резолюция призвана объединить нас с неграми. Я чувствовала, что мы вместе с ними, что огонь жжет и их, и наши души. Да, нас не били бичом, да, нас не заковывали в кандалы, но наши сердца были разбиты»{175}
Характерно, что на этом учредительном съезде Женской лоялистской лиги, куда были приглашены все ветераны аболиционистского движения и борьбы за права женщин, Ангелина Гримке выступила с наиболее глубоким анализом характера войны, назвав ее «нашей второй революцией»{176}. Она заявила, что, «вопреки лживым утверждениям Юга, эта война идет не между расами, не между различными частями страны, не между политическими партиями… Это война Принципов, война против трудящихся классов, как белых, так и черных… В этой войне первой жертвой пал черный, затем — рабочий без различия цвета кожи, а теперь все, кто борется за право на труд, за свободу слова, образования, выборов, свободное правительство… вынуждены сражаться за все это или пасть во имя этого, став жертвами того же насилия, что два столетия держит в рабстве черный народ. В то время как Юг ведет эту войну против прав человека, Север нерешителен по отношению к тем, кто камнями забил до смерти свободу…