В Нью—Йорке насчитывалось почти две сотни таких «рынков рабов», многие из них были расположены в Бронксе, где «почти каждый перекресток за 167‑й улицей» был сборным пунктом черных женщин, ищущих работу{250}. В статье «Наши феодальные домохозяйки», опубликованной в 1938 году журналом «Нейшн», утверждалось, что черная прислуга работает по 72 часа в неделю, получая самую низкую по сравнению с другими профессиями зарплату{251}.
Самая неблагодарная из всех возможных работ — работа домохозяйки. Домохозяек, кроме того, трудно и объединить в профсоюзы. Еще в 1881 году домашняя прислуга была среди тех женщин, которые вступили в местные отделения «Рыцарей труда», когда эта организация сняла запрет на прием в ее члены женщин{252}. Но многие десятилетия спустя профсоюзные организаторы, пытаясь объединить домашнюю прислугу, наталкивались на те же трудности, что и их предшественники. Дора Джонс в 1930‑е годы создала и возглавила Нью—Йоркский профсоюз домашней прислуги{253}. К 1939 году, спустя пять лет после его основания, профсоюз объединял только 350 из 100 тысяч человек, работавших домашней прислугой в штате Нью—Йорк. Однако, учитывая огромные трудности организации домашней прислуги, едва ли это было скромным достижением.
Белые женщины, включая феминисток, традиционно проявляли нерешительность, когда дело касалось борьбы домашней прислуги. Они редко участвовали в тяжелой борьбе за улучшение условий жизни этой категории трудящихся. Феминистки из средних слоев до и после создания профсоюза проявляли удобную для себя забывчивость, опуская при составлении своих программ проблемы домашней прислуги. Это зачастую оборачивалось завуалированным оправданием — по крайней мере со стороны богатых женщин — собственной эксплуатации служанок. В 1902 году в статье под названием «Девятичасовой рабочий день для домашней прислуги» Айнез Гудмэн, приводила разговор с подругой–феминисткой, просившей подписать петицию, требовавшую, чтобы работодатели обеспечили стульями женщин–продавщиц.
««Девушки, — сказала она, — должны выстаивать по десять часов в день, и мое сердце обливается кровью, когда я вижу их усталые лица». «Миссис Джонс, — сказала я, — а сколько часов в день выстаивает ваша служанка?» «О, я не знаю, — удивилась она. — Думаю, часов пять или шесть». «Когда она встает?» — «В шесть». — «А когда она заканчивает вечером работу?» — «Вообще–то, часов в восемь». — «Получается четырнадцать часов…» — «…Она может часть своей работы делать и сидя». — «Какой работы? Стирать? Гладить? Подметать? Убирать постели? Готовить? Мыть посуду? Возможно, что она сидит часа два, когда ест и готовит овощи, и еще четыре раза в неделю она имеет свободный час в полдень. Получается, что ваша служанка проводит на ногах по крайней мере одиннадцать часов в день, включая сюда многократные хождения по лестницам. Мне ее участь кажется более печальной, чем у продавщиц в магазинах».
Моя гостья встала, ее щеки горели и глаза сверкали.
«Моя служанка всегда отдыхает в воскресенье после обеда», — сказала она. «Да, но девушки–продавщицы отдыхают все воскресенье. Пожалуйста, не уходите, пока я не подпишу эту петицию. Никто не будет так благодарен, как я, если девушки–продавщицы получат возможность присесть»»{254}.
Эта феминистка–активистка выступала против эксплуатации, хотя сама была эксплуататором. Однако ее противоречивому поведению и чрезмерной чувствительности есть определенное объяснение: работающих прислугой обычно рассматривают как людей неполноценных. Постоянное стремление уничтожить сознание слуги, говорил философ Гегель, является внутренне присущим развитию отношений «господин — слуга» («госпожа — служанка»). Продавщица, упоминавшаяся в разговоре, получала зарплату, была человеком, обладавшим по крайней мере работой и видимостью независимости от своего хозяина. Служанка, напротив, работала исключительно ради удовлетворения потребностей своей хозяйки. Возможно, рассматривая свою служанку просто как продолжение самой себя, феминистка едва ли могла осознавать свою собственную роль активного угнетателя.