Клаудиа Джонс упрекала прогрессивные силы — особенно профсоюзы — за нежелание поддержать усилия черных, работавших домашней прислугой, объединиться в профсоюз. Поскольку большинство черных женщин по–прежнему работали домашней прислугой, патерналистское отношение к ним влияло на господствовавшую оценку черных женщин как социальной группы. К. Джонс подчеркивала, что «негритянок по–прежнему берут на работу только в качестве домашней прислуги, что увековечивает и усиливает шовинизм в отношении ко всем женщинам–негритянкам»{472}.
Джонс не боялась напоминать своим белым друзьям и товарищам по партии, что «на очень многих прогрессивно мыслящих людях, и даже некоторых коммунистах, все еще лежит вина за эксплуатацию негритянской прислуги»{473}. Иногда они позволяют себе «оскорблять служанок в разговорах со своими соседями–буржуа и в своих собственных семьях»{474}. Клаудиа Джонс была убежденной коммунисткой, верившей, что только социализм принесет освобождение черным женщинам, людям черной расы в целом и, конечно, многорасовому рабочему классу. Таким образом, ее критические замечания были продиктованы настойчивым желанием, чтобы ее белые соратники и товарищи изжили предрассудки расизма и высокомерное отношение к женщинам. Что касается самой партии, писала она, то «в наших… клубах мы должны проводить серьезные и насыщенные дискуссии о роли негритянских женщин, чтобы вооружить членов нашей партии ясным пониманием этого вопроса и соответственно перестроить работу в профсоюзах и по месту жительства»{475}.
Как и многие черные женщины до нее, Клаудиа Джонс считала, что белые женщины, участвующие в прогрессивных движениях — особенно белые коммунистки, — несут особую ответственность по отношению к черным женщинам. «Экономические отношения между негритянками и белыми женщинами, — подчеркивала она, — уже сами по себе увековечивают взаимоотношения по типу «госпожа — прислуга», питают шовинистические настроения и возлагают на прогрессивных белых женщин, особенно коммунисток, долг сознательно бороться со всеми проявлениями белого шовинизма, как открытыми, так и скрытыми»{476}.
Обвиненная по закону Смита и заключенная в федеральную женскую тюрьму в Олдерсоне, она нашла там уменьшенную копию того расистского общества, которое уже хорошо знала. Хотя по судебному распоряжению тюрьму должны были десегрегировать, Клаудиу поселили в «коттедж для цветных», отдельно от двух ее белых подруг, Элизабет Герли Флинн и Бетти Гэннет. Элизабет Герли Флинн очень переживала эту разлуку, поскольку они с Клаудией Джонс были не только товарищами по борьбе, но и близкими подругами. Клаудиу выпустили из тюрьмы в октябре 1955 года — через 10 месяцев после заключения коммунисток в Олдерсон. Элизабет была счастлива за подругу, но испытывала боль от предстоящей разлуки. Э. Флинн вспоминает:
«Мое окно выходило на дорогу, и я могла видеть, как она уходит. Она довернулась и помахала рукой — высокая, стройная, красивая, одетая в золотисто–коричневые тона. Затем она скрылась из виду. Это был мой самый тяжелый день в тюрьме. Я чувствовала себя такой одинокой»{477}.
В день, когда Клаудиа покинула Олдерсон, Элизабет Герли Флинн написала стихотворение «Прощание с Клаудией».