На всем протяжении истории пашей страны черные женщины проявляли общее осознание того, что они подвергаются половому преследованию. Они также поняли, что не могут дать соответствующий отпор злоупотреблениям, от которых страдают, не ведя одновременной борьбы против ложных обвинений в изнасилованиях, служащих поводом для линчеваний. Изнасилование как орудие террора проповедников господства белой расы появилось на несколько столетий раньше института линчевания. В период рабовладения линчевание черных не было распространено широко — по той простой причине, что рабовладельцы не хотели уничтожать свою ценную собственность. Порка — да, но линчевание — нет. Как и порка, изнасилование было чрезвычайно эффективным методом удержания в узде черных — и мужчин, и женщин. Оно было одним из обычных средств угнетения.
Линчевания, правда, происходили до Гражданской войны, но они были чаще направлены против белых аболиционистов, не имевших рыночной цены. По данным Уильяма Ллойда Гаррисона в «Либерейторе», за два десятилетия, начиная с 1836 г., линчеванию подверглись более трехсот белых{508}. Число линчеваний росло по мере того, как антирабовладельческая кампания набирала влияние и силу. У. Уайт пишет: «Когда рабовладельцы увидели, что борьба против них разгорается, несмотря на отчаянные усилия сдержать ее, они все больше и больше стали прибегать к кострам и виселицам»{509}. По его заключению, «…линчеватель появился на сцене в роли решительного защитника барышей рабовладельцев»{510}.
После освобождения рабов черные больше не обладали рыночной стоимостью для бывших рабовладельцев, и «…индустрия линчевания претерпела серьезные изменения»{511}. Когда И. Уэллс писала свой первый памфлет против линчеваний, опубликованный в 1895 г, под названием «Красное досье», она подсчитала, что в 1865–1895 гг. состоялось более десяти тысяч линчеваний. Ида Б. Уэллс полагает, что «далеко не все убийства, совершенные белыми за последние тридцать лет, раскрыты. Но статистические данные, в том виде, в каком они собраны и сохранены белыми, — данные, достоверность которых не ставилась под сомнение, — показывают, что за эти годы более десяти тысяч негров были хладнокровно убиты без соблюдения формальностей судебного процесса и законного приговора. Однако как свидетельство абсолютной безнаказанности белого человека за убийство негра те же данные показывают, что за все эти годы только трое белых за такие преступления предстали перед судом, были осуждены и казнены. Поскольку еще ни одного белого не линчевали за убийство цветных, эти три приговора являются единственными примерами смертной казни, постигшей белых людей за убийство негров»{512}.
Из–за таких линчеваний и бесчисленных зверств был воскрешен миф «черный — это насильник». Он мог приобрести свою страшную силу убеждения только в иррациональном мире расистской идеологии. Как бы этот миф ни противоречил здравому смыслу, он не был непроизвольным заблуждением. Наоборот, миф «черный — это насильник» явно имел политическую окраску. Как отмечает Фредерик Дуглас, черных не объявляли огульно насильниками над белыми женщинами во времена рабовладения. В течение всей Гражданской войны ни один черный мужчина не был публично обвинен в изнасиловании белой женщины{513}. Если бы у черных мужчин существовало животное стремление к изнасилованию, говорил Дуглас, то этот мнимый инстинкт, несомненно, усилился бы в тех условиях, когда белые женщины остались без защиты своих мужчин, сражавшихся в армии Конфедерации.
Сразу же после Гражданской войны пугающий призрак черного насильника еще не появился на исторической сцене. Но линчевания, предназначавшиеся в рабовладельческие времена для белых аболиционистов, становились важным политическим оружием. Тем не менее, прежде чем линчевание могло укрепиться как широко признанный институт, необходимо было найти убедительное оправдание его дикости и ужасам. Таковы были обстоятельства, породившие миф о черном насильнике, ибо обвинения в изнасиловании оказались самой убедительной из всех попыток оправдать линчевание черных. В свою очередь институт линчевания, сопровождаемый непрекращавшимися изнасилованиями черных женщин, превратился в важную составную часть послевоенной стратегии расистского террора. Таким образом гарантировалась жестокая эксплуатация черной рабочей силы, а вслед за предательством во время Реконструкции было обеспечено политическое господство над черными в целом.