На следующий день отец перетащил кроватку Анжелы в бабушкину с дедушкой комнату. Вход в родительскую часть дома, где теперь единолично господствовал свёрток, был запрещён. Разрешалось только, если сама мама звала – но это случалось не часто и только по нужде – допустим, присмотреть за свёртком, подержать его или покачать, пока родители были заняты.
Ещё через полтора года в семье появился новый свёрток. Назвали Алевтиной. И если до этого Анжела ещё собирала по крупицам родительскую любовь и заботу, то теперь связь с мамой и папой окончательно разорвалась. Дед болел, часто болел. Он редко вставал с кровати, выходил из дома, да и просто разговаривал. Единственным взрослым, с кем Анжела могла дружить, оставалась бабушка. Её она слушалась, ей подчинялась, к ней тянулась – страх остаться совсем одной заполнял Анжелу изнутри.
Семья Анжелы жила скромно, иногда бедно – мать не работала, трое детей, четверо взрослых. Один добытчик в семье – отец. Вот бабушка и научилась приторговывать разной провизией. То грибы в лесу насобирает, то ягоды, и разносит потом по знакомым, по соседям. А иногда и в город отвозит. Там спрос пуще и денег получить можно больше. Уходила она в лес когда утренний туман густой холодной пеленой покрывал землю, а возвращалась в ярких лучах солнца, заставляющих тяжёлые капли пота обильными ручьями катиться по лицу, спине, волосам. И каждый раз бабушка брала Анжелу с собой. На то было две причины. Первая, как говорила сама бабушка, две руки хорошо, а четыре её лучше. Больше рук – больше корзинок. А вторая причина – о ней Анжела старалась не думать, но бабушка каждый раз напоминала, стоило им выйти за калитку двора. «Сердце у меня плохое, слабое. Что случится, побежишь сама обратно, звать на помощь. Поэтому гляди по сторонам, запоминай дорогу!», – повторяла бабушка по дороге в лес.
Ранним утром, когда природа ещё спит – птицы не летают, звери не рыщут – шли они в лес. Анжела старалась запомнить каждое дерево, пенёк, канавку. Молиться она не умела, да и не знала, что это, но всей душой обращалась она к миру и просила. Просила только оного – чтобы с бабушкой всё хорошо было, чтобы вернулись они домой вместе. На всю жизнь запомнит Анжела мучительные походы в лес – километровые тропы, колючие злые кустарники, хлёсткие удары спящих деревьев. Тяжело было всегда: в начале лета, когда собирали они раннюю дикую землянику. Лютые комары, только проснувшиеся после зимней спячки, остервеневшие от голода, впивались в мягкую детскую кожу. Они прокусывали и плотные штаны и толстенные рейтузы, залетали в резиновые сапоги, пробирались под плотно завязанную косынку, нещадно кусали и пили кровь. Но ещё тяжелее было собирать клюкву или бруснику в конце сентября. По утрам на улице уже темно, хочется спать и не вылезать из тёплой кроватки. На траве, кустах, самих ягодах лежит лёгкий иней. Изо рта идёт пар. Анжела знакомыми тропами бредёт в лес. Садится возле еле заметного кустика и обрывает ягодку за ягодкой. Аккуратно, чтобы не помять. Без лишнего мусора. Бабушка не терпит в корзинке ни случайно попавших веток, ни листьев. «Место только занимают и товар хуже выглядит», – повторяла она. Красными от холода, заиндевевшими пальчиками срывает Анжела ненавистные ягоды. Пальцы не слушаются, не сгибаются, только трясутся. Как ненавидит она весь лес, каждый кустик и каждую травинку. Хочется плакать, но не получается. От этого становится только хуже, сильнее растёт в ней ревность и ненависть к брату и сестре: «Лежат сейчас дома, в тепле, мама готовит им вкусный завтрак. А она здесь должна сидеть. Почему? За что?». Как она злилась на маму и папу, сестру и брата. И только бабушку жалко, только за неё переживала. Главное, чтобы сердце бабушкино билось, чтобы она рядом вот так шумно вздыхала и тихо ругалась на клюкву и бруснику, норовившие сквозь пальцы проскочить и упасть на мёрзлую землю. Бабушка, дыши! Бежать через лес одной, пробираться через чащу, задыхаясь от страха – это то, во что невозможно поверить, но что вполне может случиться.