Бернтсен знал, что консула не было дома. Он всегда предпочитал идти куда-нибудь в другое место, а не домой, когда его что-нибудь угнетало. Но из гостиной доносились к Бернтсену посторонние голоса. Алиса Гейльберг, Констанца Генриксен, а также фрёкен Ольсен, и даже дочь почтмейстера, служившая в модном магазине, все пришли навестить Фию Ионсен, чтобы она не оставалась одна со своей печалью.
Но Фиа — эта графиня, как её называли, — держала себя великолепно. Она была так хорошо воспитана, что умела скрывать свои чувства и никому не показывать своего горя. Она сидела со своими гостями и рассказывала им содержание одной индейской сказки, которую прочла недавно и собиралась иллюстрировать.
Фиа сказала, чтобы Бернтсена проводили в маленькую комнату, в нижнем этаже, которую называли кабинетом, и сама пришла туда к нему, чтобы выслушать его. Последние дни Бернтсен много говорил и с консулом, и с его женой, которая в обычное время нисколько не интересовалась им, если только он продолжал исполнять своё дело. Оставалась только одна Фиа, с которой он мог говорить обо всём. Разговор их длился недолго, всего несколько минут и когда Фиа снова вернулась к своим гостям, то лицо её оставалась таким же спокойным, как было раньше. Молодые девушки, дожидавшиеся её, ничего не могли прочесть на нём, но они смотрели на неё с огорчением. Наверное Бернтсен сообщил ей о новом несчастье? Однако Фиа держала себя мужественно.
Да, ей нужна была вся её сила воли, чтобы сохранить наружное спокойствие. Её раздражало то, что эти молодые девушки, которых она считала гораздо ниже себя, навязывали ей теперь своё сострадание. И она улыбалась, входя в комнату. Увидев это, и они тоже начали улыбаться и радостно спросили:
— Хорошие известия, а?
— Да, как бы вы думали! Он мне сделал предложение!
— Кто? Бернтсен? — воскликнули поражённые гостьи.
Фиа, надменно смеясь, ответила:
— Да, приказчик моего отца.
Никто не нашёлся ничего сказать и несколько минут все молчали. Но Алисе Гейльберг хотелось показать свою принадлежность к лучшему обществу, хотя она и не была богата, поэтому она сказала:
— Слуги стали очень дерзки в настоящее время.
— Да, приходится допускать многое, — ответила Фиа,
Однако такое высокомерное отношение показалось фрёкен Ольсен не совсем уместным. Сила духа тоже должна иметь границы. В самом деле, отец Фии Ионсен должен был продать свой дом, дела его были из рук вон плохи — и, может быть, со стороны его главного приказчика вовсе не было уж так глупо, если он в такую минуту явился с предложением своей руки и сердца!
— Что же ты ответила ему? — спросила фрёкен Ольсен.
Фиа только взглянула на неё, высоко подняв брови, но ничего не сказала.
— Не знаю, можно ли это считать уже такой дерзостью, Фиа, — продолжала фрёкен Ольсен. — Бернтсен лишь немного старше тебя. У него будет со временем собственное дело, а внешность у него вовсе не плохая.
Она старалась изобразить его сватовство в привлекательном свете, точно ей и в самом деле хотелось, чтобы Фиа Ионсен сделала менее блестящую партию, чем она. Но Фиа только бросила взгляд на неё, не считая нужным отвечать ей. Конечно, она не была ни так изящна, ни так стройна, как Фиа. Она не могла копировать картины и не была особенно сильна в грамматике, а также не читала индейских сказок, но у неё были здоровые чувства и она вероятно думала, что для Фии теперь настало время выйти замуж.
— Должно быть у тебя есть кто-нибудь другой в голове, — сказала она ей. — В противном случае я не понимаю, почему ты так отнеслась к предложению бедняги Бернтсена.
«Вот тебе, получай!» — подумала она при этом.
— Послушай, что ты говоришь! — вмешалась Алиса Гейльберг.
— Я должна была бы, в самом деле, чересчур нуждаться в этом! — возразила Фиа.
— Ну, вот, я говорю: ты имеешь в запасе кого-то другого, — настаивала фрёкен Ольсен.
— У меня есть десять других, если я захочу, — возразила с некоторой досадой Фиа.
С минуту царило молчание. Быть может, молодые девушки думали, что со стороны Фии это было слишком смело сказано. Фрёкен Ольсен только проговорила:
— Ну, когда так...
— Конечно, это так, — сказала Фиа с ударением. — Но если бы даже у меня не было никого другого, я бы всё-таки не взяла Бернтсена и вообще, я бы не взяла никого отсюда, из этого города.
— Вот как! — протянула фрёкен Ольсен и чуть-чуть сжала свои несколько толстые губы. Она подумала о том, что у неё-то есть «синица в руках», она держит в запасе адвоката. Но он из этого города. Хотя при случае он может оказаться весьма подходящим женихом, и город может когда-нибудь украсится в честь его флагами, но всё же в душе её шевельнулось ревнивое чувство. Ведь он кружился раньше около Фии Ионсен, прежде чем прилетел к ней. Ох, что только ей ни приходится выносить!
— Я ведь всё-таки немного видела свет, — сказала Фиа. — Бывала в других городах. Многое видела и слышала. Меня интересует, главным образом, моё искусство, и художники составляют моё общество, а вовсе не здешние городские господа.
Однако это не понравилось Алисе Гейльберг. Она была увлечена одним из здешних жителей, сыном кистера Рейнертом. Правда, он был ещё молод, но какие у него были красивые кудри и как он умел ухаживать!
— Художники высмеяли бы меня, — заметила Фиа, задумчиво качая головой.
— Высмеяли бы, если б ты взяла Бернтсена? — сказала фрёкен Ольсен. — Ну, мой зять, во всяком случае не стал бы за это смеяться над тобой!
Не стал бы? — спросила с любопытством Фиа.
Она оживилась. Зять фрёкен Ольсен был не первый встречный, а художник, имя которого становилось всё более и более известным. Он был восходящей звездой. Поэтому она поинтересовалась узнать, что он мог говорить? Находил ли он, что она плохо рисует?
— Он говорил, что ты слишком разборчива, что ты не можешь любить и никогда не можешь забыться. Я не знаю, что он хотел этим сказать, но он говорил, что такова уж твоя натура и что наверное ты никогда не выйдешь замуж.
Фиа не обратила внимания на эти разглагольствования и только спросила:
— А что он сказал о моих картинах?
— А не знаю хорошенько. Мне кажется, он сказал, что в них нет огня.
— Чего в них нет?
— Ах, я право не знаю. Но ты холодный человек и это думают также все другие художники, по его словам.
Бедная Фиа! Она на мгновение призадумалась и замолчала. Ей было тяжело слышать это и она вдруг присмирела.
— Он не видал моих последних копий из Лувра, — сказала она. — В них есть огонёк. Я думаю, что могу это сказать. Он не видал также и иллюстраций, которые я хочу сделать к индейской сказке. Я думаю, что они откроют глаза каждому, кто бы это ни был!
Когда гости наконец ушли, то Фиа отправилась к своей матери. В первый раз она была встревожена до самой глубины души. Мать её уже лежала в постели, утомлённая всеми тягостными заботами дня. Но дочь не могла подействовать на неё ободряющим образом, о нет! Зачем только она пошла к ней?
Фиа, конечно, держала себя корректно, спросила, не мешает ли она матери и не лучше ли ей уйти? В сущности, ведь ничего нет, только...
— Что же такое, Фиа?
— Ах, тебе и самой не легко теперь! Это ничего. Лучше когда-нибудь позднее. Но не правда ли, мама, я ведь всё-таки художница? Немного критики не может же лишить меня мужества?
— Что ты говоришь, дитя? Ведь критика всегда отзывалась о тебе хорошо!
— Не правда ли? Да, я им покажу! Ты увидишь, с чего я завтра начну. Это будет самое лучшее, что я сделала когда-либо.
— Бернтсен был здесь?
— Да. Ты знаешь, что ему было нужно?
— Я думаю, что могу догадаться.
— О нет, ты не можешь! Он сделал мне предложение.
К величайшему удивлению Фии, мать её не привскочила на кровати и не потребовала, чтобы делопроизводитель Бернтсен был немедленно уволен. Нет, она осталась лежать спокойно и как будто стала о чём-то раздумывать.