— Э-э, нет… Не идет, ребята… Давайте лучше просто разговаривать. Рассказывать. Ну что-нибудь. Истории. Только не страшные. Приятные такие… И — погромче.
— Ну да, чтобы зверь слышал, — кивнула Инна и тут же начала, громко и раздельно выговаривая слова, будто называя тему на школьном уроке: — Как мы с Линой ездили в Финляндию.
Лина так же громко и раздельно подхватила:
— Да, в Финляндию. И это было действительно очень приятно.
На этом рассказ о Финляндии закончился. Вера подождала, подождала и тоже сделала громкое и четкое заявление:
— Да! Нам со зверем исключительно интересно! Правда же, зверь?
Девушки засмеялись. Потом Лина серьезно объяснила:
— Наверное, мы с Инной выбираем самое-самое приятное. А это трудно сразу выбрать… Знаешь, Инна, наверное, вот что… Мне кажется, эта страна достигла дизайнерского совершенства. Вся, до последнего своего кусочка. Мебель, одежда, архитектура… Ну вся: село, город, хутор. Особенно деревянные постройки… Даже сам пейзаж…
— Нет, Лина, это еще не самое прекрасное и приятное, — вкрадчиво, словно бы исподволь подбираясь к главному приятству, сказала Инна. — А самое приятное вот что: там, в Финляндии, очень хорошо быть женщиной. — И, повысив голос: — Зверь, ты слышишь меня? Мало того что чувствуешь себя женщиной, убеждаешься, что это — хорошо!
Глаза ее блеснули зеленым русалочьим огнем, искоса, лукаво она глянула на Веру. Любуясь ею, Вера засмеялась:
— А ведь это тоже признак экологической и дизайнерской грамотности, — заметила она, — но таким девчатам, как вы с Линой, я думаю, экология везде благоприятствует!
— Если вы намекаете, что мы с Линой исключительно хороши собой, — пропела Инна сладким голоском, — то уверяю вас: какими дома были, такими и туда въехали. Но вот — ощутили разницу! Как бы это объяснить… Наверное, вот что: там ты прежде всего — женщина. Потом уж все остальное: молодость, красота, профессия… И это в порядке вещей, это никак не подчеркивается. Да вот вам. — И она повела рукой — широкий полукруг, очерченный ею, демонстрировал удачно найденный пример: — Разве там могло бы произойти с нами такое? Мы бы попросили какого-нибудь их Валентина проводить нас, а он бы убежал!
— Ну-ну, Инна, — улыбнулась Лина, — и у нас не все Валентины. Разве сделал бы так твой Слава… Бросил бы нас…
— Нас, — подчеркнула Инна голосом, — нет. А других… — протянула она с сомнением, но тут же и рассмеялась легко: — И других бы нет. Не бросил.
Вера невольно напряглась: боялась она разговоров о «личном». Всякий раз она убеждалась при таких разговорах: нет срока давности ее собственной беде. А долго мы продержались, до сих пор ни словечком не обмолвились о своем семейном. Вот впервые сказано «твой Слава» при ней, посторонней. И как раз потому, что ей не хотелось говорить об этом, она побоялась оказаться неучтивой в глазах спутниц, не поддержав начавшийся разговор. И спросила, обреченно помогая развить опарную тему:
— Слава — это муж?
И услышала: «Жених».
— Вечный жених. Старый, старый. Долговечный. Но такой хороший. Надежный. Как все финские мужчины, вместе взятые. Да еще и со всем их дизайном!
— Хорошо говоришь, — негромко промолвила Лина. Сказала явно лишь для подруги и, очевидно, с неким особенным значением, понятным лишь им двоим.
А Вера еще пуще забоялась чужой тайны и заругала себя, что спросила про Славу. Но разговор неожиданно прервался… И, разговаривая, они ни на секунду не отвлекались от дела: всматривались, вслушивались… За поворотом тропы Вера первой заметила остро затесанную макушку межевого столбика…
— Ур-ра-а! Столбик тридцать пять! Ур-ра! Видите, он не обманывал! — Она бежала к столбику, еще не видя на нем никаких цифр, но почему-то уверенная — тот самый.
Девушки мчались следом. Да, это был столбик 35. Правда, не красный, красным суриком были намалеваны цифры. Он, казалось, приветливо и весело смотрел на них из травы, густо росшей вокруг него.
— Так, — сказала Вера, вынимая из полиэтиленового пакета бумажку с Валентиновым планом (еще в пакете лежала булочка и немного черешни), — мы идем точно по плану. Сейчас нам идти прямо, без поворотов до следующего столбика. Там мы разворачиваемся и идем себе навстречу. И скоро увидим море, залив, просторы с высоты птичьего полета. Ура и ура!
— Ох, неужели скоро свет увидим. — Инна так вся и потянулась в предвкушении. И Вера тоже вдруг почувствовала, как стосковалась она по вольному горизонту, по просторам… Чтоб во все стороны было далеко видно. Казалось, целую вечность они в лесу… Но часы показывали всего около десяти утра.