— Ничего! — бодро воскликнула она. — Не дадимся! Нас все же трое. Побоятся лезть. Ну а если кого и схватят — остальные камнями их по головам!
И ведь никто из них не рассмеялся! И самой Вере не было смешно…
Дальше пошли спокойно, сосредоточенно вглядывались себе под ноги, — как бы не пропустить дорогу лесовозов…
А в лесу мирно потюкивал топор. Вслушиваясь, представляя себе тяжелый труд дровосека, Вера постепенно освобождалась от морока, напущенного Инной. Да, морок, бред какой-то…
— Ведь работает человек, — пробормотала она тихо, себе под нос… — И зашептала громче: — Ах, Инна, Инна, того ли надо бояться… Какие-то московские негодяи напали на вас, а мы теперь порядочного человека заглазно оскорбляем. Да единственно кого надо бояться — это близких своих! Вот кто душу саму изнасилует и память отнимет… А остальное все — обыкновенные враги. Незамаскированные. Их видно. От них убежать можно. Или драться. Берешь камень, — кивнула она на камень, зажатый в Инниной руке, и, почувствовав такой же в своей, вдруг с силой метнула его прочь. Инна даже отшатнулась. — Предательство — вот чего надо бояться…
Горько, едко, горячо было сердцу Веры, когда она говорила. Но Инна не приняла Вериной горячности:
— Значит, предательство… Знаете, я к таким… темпераментным… выражениям — «предательство»… ну там что еще… Да хватит и предательства… испытываю ба-а-альшое недоверие…
Вера усмехнулась насмешливо: мол, с чем вас и поздравляю. Инна заторопилась:
— Подождите, Вера, я объясню. Это я уже о себе начала… Я поняла, вы употребили не просто пышное слово… — Теперь усмехнулась Инна: — Вот услышь вы обо мне со стороны, может, и меня в предатели записали бы. Так вот: ушла от мужа — раз. Люблю женатого — два… Он тоже, как вы, Вера, с двумя детьми. Вот он и есть мой вечный жених. И — третье: даже в том, что он женился на нелюбимой женщине, — моя вина. В свое время неправильно решила задачку о треугольнике. О том самом: «Вот люди в здешней стороне: она к нему, а он — ко мне!» Он еще в институте — «ко мне». Ну а я — к другому. Самому на курсе знаменитому: самому умному, самому красивому, самому спортивному… Девчонки завидовали, когда мы с ним поженились. Не стану говорить, каким он еще оказался «самым» при ближайшем рассмотрении… Но нет, надо сказать. Иначе непонятно будет… Вот только одно из его высказываний: «Служа мне, ты служишь отечественной культуре…» Похоже на неудачную шутку? Но дело в том, что он вел себя согласно этой шутке: ты служишь мне, я — культуре. Причем, о-те-че-ствен-ной… Я, впрочем, довольно быстро отрезвела…
Вера слушала Инну, и перед глазами ее вставали картины, совсем недавно умилявшие ее: пансионатская столовая, аллеи, пляж… Две юные женщины, не похожие ни на кого вокруг… Ощущение покоя, равновесия, тепла, так утешавшее ее возле них. Догадка о каком-то особенном их мире… И тот вечер, когда она была уже вместе с ними, и они шли вечереющей долиной… И три огня над ними, над тихим морем. И что же — все как у всех. Какие-то обломки… Что ж, возразила она себе, только об одном все это и говорит: и среди обломков можно остаться человеком. Но и горько было, что растаял почудившийся ей гармоничный мир…
— Было бы очень жалко, если б вы не ушли от этого человека, очень было бы мне вас жалко, — сказала Вера, следуя не столько Инниным последним словам, сколько собственным видениям. — Ведь так хочется гармонии… И — нельзя, прежде всего нельзя предавать себя… Под кого-то подделываться…
— Вера! — Инна остановилась. — Постойте немножко! Одну вину вы с меня уже сняли! Это так? Интересно… — И покачала головой, мол, ну и ну… — Но главная вина — впереди. Так слушайте и судите… Но что же мы стоим? Пойдемте… Так вот. Перестала я служить отечественной культуре, а к тому времени мой институтский жених женился. Нормальный же человек. Хотел нормальной жизни. Детей завел в отличие от моего — самого-рассамого. Впрочем, спасибо ему за это: если б ребенок был, вряд ли ушла бы я со «службы». Но женатый мой жених, узнав, что мы разошлись, приехал как бы посочувствовать. Он был уверен, что наш муж меня, так сказать, отставил. А узнав, что это я автор развода, — Инна тяжко вздохнула, — от счастья снова влюбился. Ну и пришлось мне подружиться с его семьей — женой-детьми. Спросите зачем? — А я хотела, чтоб он знал, что я знаю их всех! И как живут, и кто какой… Чтоб и сквозь меня он видел их — своих детей. Тут уж невозможно делать вид, что есть лишь мы с тобой, а остальные нас не касаются… И дети… То ли они есть, то ли их нет. Когда не понаслышке, а своими глазами их видишь, это отрезвляет. Но я просчиталась! — каким-то счастливым голосом воскликнула Инна. — Подружившись с ними со всеми, через них-то и его поняла как следует. И — сама полюбила. Это как в сказках… что там ни делают заинтересованные лица, чтоб избежать предсказания, все исполняется в лучшем виде! Еще быстрее и верней. Но мой жених все время чувствует вину перед своей женой и просто не знает, ну не знает, как ей угодить. Чем… И я помогаю чем могу. Цветы достать… Лекарства… Разное. Скажете — лицемерю и вам противно? — спросила Веру, но не дала ответить: — Нет, это искренне. Это совсем не трудно: его жена — милый, добрый, прекрасный человек. Уж она-то ни в чем не грешна. В отличие от меня. Любила Славу всегда и без перерывов. В чем и горе. Думаю, она знает. Нет, не обо мне. А про него, думаю, да… Ведь у любящего — шестое чувство…