— Следователь стал про самогон расспрашивать. К тому времени в доме нашли оперативники двадцатилитровую бутыль. И задержали троих покупателей. За время обыска возникли. А тут и внук появился. С работы пришел. Всю эту теплую компанию доставили оперативники в милицию.
— Теперь они уже не скоро к Ивановне появятся, — улыбался Захарий.
— Там, если по совокупности, на приличный срок тянет. Условным не отделаются это точно. Издевательства над бабкой, содержание ее в условиях опасных для здоровья и жизни, принудительное изъятие пенсии, изготовление и сбыт самогона, оскорбления работников милиции, угрозы поджогом и расправой, думаю, не меньше чем по пятаку получат. Короче, если не поумнеют, то остыть успеют, — усмехался участковый.
— А как теперь Ивановна?
— Ой, Захарий! Спроси о чем-нибудь полегче. Эта бабка слезами заливается.
— С чего бы?
— Ей внука жаль! Хочет пойти к начальнику просить его отпустить ее мальца. Мол, он самый хороший, лучше его в свете нет. А то, как жила в сарае по его милости, уже забыла.
— Неужели его отпустят?
— Он единственный кормилец у нее! Хотя сам на бабкиной шее живет. Но могут в милиции сжалиться. Все ж внук, единственный и последний родной человек. А Ивановне на восьмой десяток пошло. Кто ее досмотрит, кто поможет ей? Конечно, ни мне решать, есть начальство, у них головы умнее. Но лично я, гнал бы из дома того внука и кулаками, и пинками. Лучше чужого человека на квартиру взять, чем пустить в дом такую родню! Оно себе спокойнее! — простился участковый.
Захарий уже и забыл об Ивановне. А эта через месяц сама объявилась. Вошла улыбающаяся и довольная, она даже помолодела и выпрямилась:
— Благодарствую тебя, мил человек! Избавил от супостатов и нахлебников. Нынче в спокое живу, без заморочек, сама себе хозяйка и все у меня ладится, клеится. Соседи подмогают где самой тяжко справиться. И всего хватает. Не голодую, одежа и обувка имеются. А все ты позаботился.
— Где внук нынче?
— Его судили. Но дали условно. За меня на суде его срамили и не велели боле ко мне появляться. Велели определиться самому. А Тоньку на три года в тюрьму увезли. У ней грехов нашли кучу. Внук ей на суде просказал враз, что ждать ее не станет.
— И правильно! — поддержал Захар.
— Она козлом назвала и плюнула в его сторону. Мне смерти пожелала. Это за все мое доброе. Я внуку тож просказала, чтоб боле ко мне не приходил никогда. И даже у моей могилы чтоб не появлялся. Не хочу дурака видеть. Ведь вот меня, родную бабку, на суку променял! Так все говорили в суде, — хвалилась Ивановна.
— Я теперь в своем дому порядок навела. Все почистила, помыла, к Пасхе готовлюсь. Мне советуют соседи в квартирантки девку взять, чтоб в дому помогала прибрать. Но я не хочу. Чужие, завсегда помеха на глазах. Сама справлюсь в избе. Не желаю помощи. Нахлебалась досыта от своих. Кому нынче поверю! Сама себе завсегда угожу, — улыбалась бабка. И, достав из сумки старые фетровые бурки, попросила смущенно:
— С ими можно чего-то сделать?
— От чего же? Конечно, отремонтирую, — согласился Захар и предложил:
— Не раньше чем через пару дней заберешь. Здесь делов много.
— А и не беда. Лишь бы к Пасхе сделал. Я в их на службу пойду в церковь. Неловко в валенках по весне ходить. Так ты уважь, выручи еще разок. Я в долгу не останусь.
Захар отремонтировал бурки Ивановны, ждал, когда бабка придет за ними, но она не появлялась. Вот и Пасха прошла, а Ивановны все не было. Лишь летом услышал, что не стало бабки. Умерла она в своем доме. Сердце подвело. Споткнулась на пороге как на корявую свою судьбу, да так и не встала больше никогда. Будь рядом добрый человек, подай вовремя стакан воды, все бы обошлось и жила бы Ивановна. Но, что делать, если не хватило на ее долю доброго человека. Вот так и легла на пороге, раскинувшись крестом, лицом кверху. И только в остекленевших глазах стыли слезы. По ком плакала старая, кого пожалела, у кого не успела попросить прощенья…
Захарий иногда вспоминал эту женщину. В ее доме поселились чужие люди. Они часто приходили на могилу Ивановны, ухаживали за ней. Но никто не знал, были ль они знакомы с бабкой.