— Все же пора нам поговорить. Эти вечные недомолвки, полуправда и намеки измотали. Никто не говорит правду. В чем дело? Если я нагуляна, пусть скажут честно. Ведь пора мне знать, — в какой раз подступает с этим вопросом к Валентине. Мать в который раз срывается на крик, закатывает истерику:
— Сколько ты будешь терзать меня? Один мучил сорок лет своими подозрениями! Но даже приревновать конкретно к кому-то не мог. Не имел оснований! Я не он, не изменяла, хотя, возможностей хватало. Не могла и не хотела быть дешевкой! Это Захар предавал семью и позорил нас. Вот потому другим не верит.
Ирина колебалась, что даст эта встреча и разговор? Согласится ли Захар увидеться? Может попросту не открыть ей двери или указать за порог. Хотя мать входила в дом. Но, как сама признавалась, ее гостеприимством человек не жаловал, и случалось чуть ли не за шиворот выставлял во двор, никогда не проводил даже до калитки и не предлагал звонить или приехать еще.
— Да, не хотела бы я так жить, как они с матерью. Всю жизнь сомневался он в ней. Такое не случается без повода, — думала баба.
— И все же поеду к нему. Будь, что будет. И в ближайший выходной села в автобус, направлявшийся на окраину.
К Захарию в это время пришли две старухи. Нет, они не принесли обувь в ремонт. Попросили его сплести две корзинки для наседок, где те могли бы высидеть цыплят.
— Нужна лоза. А где возьму сухую? Все деревья в листьях. Нельзя с зеленых плести корзинки. Не та пора, дождитесь осени, девчата! — подмаргивал старухам.
— Мы-то ождем, а вот куры одолели, квохчут, место для гнезда ищут. Яйцы берем из-под них, они руки клюют. Время ихнее пришло. Оне, как человеки, птенцов хотят выходить. Своих детей! Уж ты, голубь, уважь, придумай что-то, выручи. Куры в тазу иль в бочонке насиживать яйцы не хотят. Им культуру вместе с уваженьем подай. Как путные бабы, условия требуют, к петуху пристают, чтоб вступился за них, во, окаянные, даже ему голову долбят.
— А свои старики чего не подсобят? — спрашивал Захарий.
— Их самих хоть в лукошко сажай, во двор не выползают. Только по нужде. А как сплести корзинку — напрочь позабыли. Не видят, и сил уже нету. Навовсе смылились наши петушки. Хоть ты подмогни! — уговаривали бабки, выставив на стол сметану и молоко, чтоб Захарий быстрее согласился, и человек не устоял.
Едва старухи собрались уйти, в дом вошла Ирина. Поздоровалась со всеми, заметила, как по лицу Захария пробежала тучка, сползла улыбка, человек нахмурился.
Кого другого, а Ирину не ждал. Искоса глянул на нее, встал с чурбака, проводил старух до калитки, пообещал в три дня выполнить их просьбу В дом вернуться не спешил. Ирина терпеливо ждала. Отступать ей было некуда.
— Чего это вы ко мне заладили? Только вот намедни Женька был, то Валентина возникала! Пошто в доме не сидится. Какая блоха вас грызет? Какого черта от меня стребовалось? Иль снова где-то лопнуло, а мне латать предложите, — сдвинул человек брови.
— Нигде не порвалось. Все путем, понемногу налаживается и у нас. С долгами развязались. Теперь руки, ноги свободны. Вздохнули малость. От звонков не вздрагиваем. Сами при деле.
— А чего приехала?
— Соскучилась, — ответила глухо.
— Ладно тебе брехать. Кто б другой трепался, а вам в жисть не поверю.
— Что делать, я правду сказала. Сколько времени прошло, как ты ушел, а сколько лет жили под одной крышей. Это не вырвешь из души!
— Как будто она у тебя имелась, та душа! — усмехнулся человек и спросил:
— Опять денег надо? Не тяни резину, говори, сколько надо и закончим пустой треп.
— Мне не нужно денег. Я не за этим к тебе. Даже не думала, что так гнусно о нас думаешь. Знаешь, как Женька отругал мать за деньги на сапоги для Наташки. Я их обратно привезла. Вот, возьми. И не попрекай, мы сами купили. А к тебе я совсем по другому поводу, с разговором, — села напротив, напрягшись пружиной.
— И что за базар у нас с тобой ожидается? — спросил человек, усмехаясь.
— Мужской разговор! Он уже давно назрел. Да смелости никак не хватало на него ни у тебя, ни у меня. Все не решались на него.
— Давай выкладывай, что тебя кусает, — глянул на Ирку пронзительно.
— Скажи, кем ты меня считаешь, кем признаешь? — спросила, дрогнув голосом.
— К чему про это завелась. Ты нынче взрослая баба. Сама мать, может, скоро бабкой сделаешься. Хватает мозгов все обдумать и верно решить, кто есть кто. Я дочкой считал тебя. Но обмишурился. Будь такой, не прогнала б из дома. Пожалела иль посовестилась бы, но не позволила б надо мной глумиться. А ты своего выродка не остановила. Не урезонила ее. Так каково ж нынче ваше звание? Кто вы мне? Даже бывшей родней назвать вас язык не поворачивается. Грязный сброд, вот кто вы! — глянул на бабу с непримиримым злом.