— Тогда мы все погорячились и перегнули. Что говорить, виноваты! Каждый и все! Но ведь ты родной человек. Должен простить.
— Я вам ничего не должен, никому. А уж прощать и вовсе не собираюсь. Я ушел от вас навсегда не для того, чтобы вернуться. Такое и в гробе стану помнить. Надо мозгов не иметь, чтоб эдакое забыть. Я еще не потерял свое имя. Помнишь, как меня называли? Я от чужих такое не слыхал. За энти слова башку на спину скрутил бы любому, а вы воспользовались, что бабы, вас пальцем не тронешь, от того поизгалялись вдоволь. Чего нынче хотите, зачем навязываетесь так бесстыдно?
— Ты вправе упрекнуть, но не унижать. Мы оплошали, но от тебя не отказались. Всегда помним и скучаем, иначе не приезжали бы.
— Закинь пустой брех. Я ни в единое слово не поверю. Говори, што надо, не тяни время. Оно не резиновое, у меня дела имеются. Давай, выкладывай, с чем возникла, не ходи кругами.
— С самого детства ты меня не признавал. Все присматривался, своя или чужая, — укорила Ирина.
— Вишь, неспроста! Еще тогда гнилье в тебе чуял и не ошибся. Сколько ни прячь, оно наружу вылезло. Единым махом все доказали. Боле вопросов нет, — вздохнул человек.
— Случилось недоразумение, так что, по одному случаю всю жизнь мерить?
— А потому как повторного никто не пережил бы, ну и я такого не допущу. Видеть вас не хочу. Все гады! Все — до единого — звери! И нечего мне пороги марать! Не хочу видеть никого! И ты убирайся вон!
— Ты искал повод, чтобы уйти от нас, и он появился. Видно, уж очень кстати. Ты заждался этого случая и теперь кайфуешь. Убедил себя, что все вокруг сволочи, негодяи, а сам несчастный и обиженный. Как все легко и просто объяснить! Но меня не убедишь. Ведь мы жили под одной крышей много лет, и твоя непогрешимость очень памятна. Как же мы с матерью прощали тебе все твои подлости и предательства! И, кстати, никогда не напомнили и не попрекнули. Мы сумели забыть и простить, потому что считали родным человеком, какой тоже имел право на ошибки. А может, потому что любили больше, чем ты заслуживал!
— Что ж за грехи, какими попрекаешь меня нынче? — спросил Захарий Ирину.
— Помнишь, мать положили в больницу, ей сделали операцию, и ее не было дома целых две недели. Но не только мамка, ты тоже не ночевал дома. Ты хоть теперь не говори, что был в палате вместе с матерью. Это ложь! Я хоть и училась в третьем классе, но хватило ума не расстраивать мать и говорить ей, что дома у нас все в порядке. Хотя мне пришлось очень тяжко. Ведь все эти две недели я была дома совсем одна. Мне было очень страшно, хотелось есть, а готовить я еще не умела. Ты, даже на перерыв не приходил, развлекался, наслаждался холостячеством. Обо мне не беспокоился. Лишь изредка вечером забегал на полчаса и уносился к друзьям на всю ночь. Однажды я бросилась к тебе со слезами и попросила: «Папка, не уходи!». Ты даже не оглянулся. Отпихнул и убежал. А я ревела всю ночь и не уснула до самого утра. Тебе даже в голову не пришло успокоить, попросить прощенья. Считал, что во всем прав. Ведь не привел в дом чужую бабу и меня не выкинул во двор. Ни разу не спросил, как мне одной приходится. А ведь я тебя любила и ни слова не сказала матери, пощадила семью, какой, по сути, не было. Все создавали видимость. Вместо семьи сплошная показуха. Мы напропалую врали друг другу. Мать не знала многого. Я видела тебя с чужими бабами, но молчала. Все потому что знала, мать терпеть не станет, и вы разойдетесь. Мне этого не хотелось, — умолкла Ирина на время.
— Сколько времени с тех пор прошло, годов двадцать ни меньше. А ты помнишь. Но ведь тебя не обзывали последними словами, не гнали из дома без копейки в кармане, не желали смерти как мне.
— Ты взрослый человек, а говоришь будто ребенок. Заладил свое, больше припомнить нечего. А мне, именно ты не сумел сохранить детство. Ты всегда наезжал на мать и говорил, будто меня она нагуляла, а я вовсе не твоя дочь. Что тебе стыдно со мной появляться. Все смеются в лицо. Но как другие усыновляли чужих и относились как к родным. Ведь даже если я и впрямь нагуляна, тот человек лишь родитель, а отец тот, кто вырастил и воспитал. Это важнее и дороже.
— Но почему твоя мать врет и говорит, что родила от меня. Даже чужие люди в ту басню не верят. Ведь беда не в твоем рождении, а в том, что изменяла она всегда!
— Ты ее ни с кем не застал и не видел. А я тебя много раз!
— Я мужчина!
— Какая разница?
— Мне не рожать.
— Но ты опозорил мать и семью!