— Ерунда! Все мужики ходят налево.
— Но без огласки. А вы скандалили часто.
— Я не виноват, что твоя мать — дура! — взорвался Захарий.
— А ты кто?
— Обычный мужик!
— Ты сволочь! — и получив пощечину, Ирина отлетела к стене, но удержалась на ногах:
— Негодяй! — оттолкнула Захария.
— Заглохни, дрянь! Не то получишь круче. Не дозволю обзывать меня в моем доме.
— Что? Правда поперек горла встала колом? Так я еще не все сказала! Теперь ты слушай, не все мне слезами захлебываться и быть виноватей всех. Хоть раз в жизни выслушаешь меня! Я всю жизнь молчала, считала, что нельзя обижать отца. Но ты сам высказался. Вычеркнул себя отовсюду. Отказался от всех, ну, а теперь выслушай, кто ты сам, — снова села к столу, понемногу брала себя в руки.
— Ты считал меня бездарем и тупицей, неспособной ни к чему. А кто хоть раз помог подготовить уроки? Другим даже репетиторов нанимали. Я о том и не мечтала! Никогда за все годы ты не пришел в школу, не поинтересовался, не защитил. Своих детей не бросают вот так. Ты перед всеми отрекся и не признал своею. Я для тебя была чужою с самого начала. И в этом виноват ты сам. А я любила тебя. Но хорошо запомнила, как однажды повисла на твоих брюках, не хотела отпускать, попросилась на руки. Ты разозлился и бросил меня в постель. Сколько тогда мне было, может года три, не больше. Я больно ударилась и заревела. Как ты заорал, испугал меня ужасно, с тех пор я не просилась и не подходила к тебе. Уже не любила, боялась и пряталась.
— Добра не помнишь! Только злое, все, что собрала за все годы, то и вылила на башку. Ну, ладно! Негожий я, паскудный человек, ничего хорошего от меня не знала, зачем же приехала, о чем говорить. Я для тебя никто, сама раскололась. Чего же нынче хочешь? Я растил тебя, как умел. Других колотят, бранят, ты того не знала. На что сетуешь? Видела с бабами? Но не ушел из семьи, не бросил вас, как делали другие.
— Бездушный, ты все свои сомненья свалил на мою голову и отнял детство. Я все годы молчала, прощала, а ты нашел зацепу!
— Я не могу простить вас!
— А как я смогла! Ребенком понимала и прощала тебе, даже когда ты на ночь привел в дом чужую тетку. Я все видела. Но мать не узнала. Она и теперь не в курсе, хотя ты давно живешь отдельно. И самое смешное, что не мы, а ты не прощаешь нас. Именно меня не считал своею, хотя больше других защищала и берегла, никогда не выдала и не подвела, ругалась из-за тебя со всеми. Но ты этого не знал. Ты забыл нас совсем. А мы помним, каждый по-своему.
— Представляю, как моете мои кости, — невесело усмехнулся Захар.
— Ошибаешься, давно не ругаем. Наоборот, тебя очень не хватает каждому.
— Хоть не бреши! Или оторваться не на ком, некого обгавкать и покусать. Друг дружку, небось, изгрызли, нужно свежее горло!
— У нас есть на этот случай громоотвод! — рассмеялась Ирина.
— Женька что ли?
— Ага, его задень! Он дома не петухом, павлином держится, попробуй, тронь его, такой хай поднимет, углов не хватает Хвост до потолка задирает. На него не наедешь. А вот Наташке круто достается. За все и всех. Теперь по струнке ходит. Хотя иногда клыки показывает по старой привычке и тут же получает от отца. Разучился без мордобоя с нею базарить. Особо разозлился за Леню. Зацепила отморозка, он ей пузо набил и вытурил. Тебе Женька говорил?
— Да, рассказал! — кивнул спешно.
— Вчера его отец звонил снова, просил отпустить к ним Натку. Ну, Женька с ним базлал. Я из приличных слов ничего не услышала. Только под конец разговора пообещал, что он своими клешнями задавит, если она надумает вернуться к ним. И добавил, что не позволит плодить придурков, их и так много.
— То он верно вякнул! — согласился Захар.
— А еще не велел «пасти» девку возле института, мол, она не телка, дорогу домой сама знает, нечего провожать и позорить. Иначе сам встретит козла и рога в задницу воткнет.
— И верно! Нечего девку порочить.
— Так ведь тоскует, плачет по нем, смотрит на его окна часами, когда отца дома нет.
— Ождите, пройдет эта напасть. Самое большее полгода помается, потом остынет, другого приметит.
— А будет ли он лучше, вот ведь беда! Отец ей вообще запретил про ребят думать, пока институт не закончит.
— Кому будет нужна старухой?
— В двадцать два уже старуха? Да ты что?
— Вспомни, во сколько сама замуж вышла. Едва семнадцать исполнилось. А вскоре рожать пошла!
— Тоже не от большого ума! — понурила голову.
— Иль обижает Женька? — насторожился Захарий.
— Грубить стал. Иногда вольности позволяет.
— Какие?
— Обзывает при матери и Наташке. Самоутверждается, козел. Личностью себя почувствовал. Ну, я его пару раз осадила и предупредила, если еще услышу, выгоню взашей из дома. Он огрызнулся, но уже осторожно. Пока держу в узде, а дальше, кто знает, как получится. Слышала от наших девчат, что видели Женьку с бабами. Но тут не укараулишь, кто захочет того, и днем переночует.