— Вот это верно! Не унижайся, даже виду не подавай, что ревнуешь. Это сильнее всего бьет мужиков по самолюбию. Будет думать, что его не любят, им не дорожат. И не забывай при этом следить за собой, и на работе, и дома! Не опускайся, держи марку! И еще, никогда не спрашивай, когда он вернется домой. Помни, если ему надо, сбрешет. А коли дела задержали, сам объяснит. Знай, чем больше оправдывается, тем сильнее врет. Мужики не столько упреков и ругачек боятся, сколько бабьей мести.
— Какой?
— Да самой грязной и подлой. Если баба застукает мужика с другою, обязательно его накажет при первом удобном случае и наставит ему рога. Это непременно. Притом особо скрывать не станет. Чтоб ему вдесятеро больнее сделать. Главное, докажет, что и она пользуется спросом. Вот это для бабья наипервейший кайф. Нет таких баб, какие узнав об измене мужика, не мечтали наставить ему рога. И в основном всегда берут реванш. Уж такая она эта природа бабская! И поверь, потом ходят счастливые, расквитались, уравнялись! Счастья полные портки, а главное, бабы опосля того радостно дышат. Получили верх над мужиком.
— А ты откуда знаешь?
— Сколько прожито! Всякое видел и слышал. И это не минуло, — помрачнел Захар.
— Ты все о матери? И снова меня вспомнил?
— А знаешь, хорошо, что ты приехала. Многое я не знал, и не догадывался. На что-то глаза открыла. Куда деваться, вправду просмотрел. А и не думал, что знаешь о том. Считал тебя малышкой, несмышленышем, оказалось, сам был таким — слепым котенком. Видно, до погоста им останусь.
— Почему вот так заговорил?
— Ну, как тебе брехнуть правдивее? Вот ты вовремя подметила про родителя и отца. А ведь как ты права! Дитенок-то, он всегда и перед всеми прав и чист. И только мы не понимаем того счастья, кому Бог даст в руки чистое созданье в дети! А когда поймем, что ребенок это награда, он уже вырастет и сам станет отцом. Как жаль, что детство такое короткое и его нельзя затормозить или вернуть обратно. Мы много сумели бы в нем исправить и переделать. Как думаешь?
— Э-э, нет, я от одного устала. Не хочу. Мне одно надоело. Мне рано пришлось повзрослеть с вами. Я так и не увидела, какое оно у меня было, песней или стоном? Но возвращать не хочется. Если детство— птица, то с перебитым крылом, если песня со стоном, то слез в моей жизни и без того хватало. Мне хочется забыть его поскорее. Все потому что в детстве было очень много дождей и слишком мало солнца. Потому и теперь на душе серая осень, а в сердце холод и мрак.
— Как же тебе тяжело и тоскливо. Как одиноко жилось, — впервые обнял Захар Ирину. Та, припав головою к плечу человека, разрыдалась.
— Успокойся, девочка моя. Будь умницей, ведь ты сильная и умная, возьми себя в ручонки…
— Если бы ты знал, как я мечтала, что положу голову к тебе на плечо, а ты обнимешь, назовешь своею дочкой и пожалеешь, как совсем родную. И я дождалась… Но мне скоро сорок лет, — ткнулась носом в небритую щеку.
— Иринка! А помнишь, как ты курить начала? — спросил Захарий.
— Смутно припоминается, — призналась женщина.
— Тебе лет пять было, не больше. Выпустили во двор под присмотром старших ребятишек. Вот так до самого темна загулялась. Мы зовем, ты не отзываешься. Я и пошел искать. Все задворки обошел, на чердаках побывал, все подворотни проверил, полез по подвалам и нашел. Ты спала в ящике с картошкой. Вся в опилках, рвоте, в грязи. Детвора долго не сознавалась, чего приключилося. И только один, такой щербатый, конопатый малец вякнул:
— Дяхон, а ваша Ирка сигарету взяла, затянулась до самой жопы и как закашляла, аж с трусов у ней все потекло. А потом блевала через все дырки. Теперь у ней отходняк. Вот очухается, сама домой приползет на карачках. Мы все вот так начинали…
— Я не стал ждать, приволок тебя, умыл в ванной. Положил мокрое полотенце на голову и тоже ничего матери не сказал. Мы сами договорились, что ты с куревом завязываешь. И свое слово сдержала. Никогда после того не видел в твоих руках сигареты.
— Я тогда чуть не сдохла. Не пошло курево. Но если б о том узнала мать, ремнем исполосовала бы. Но ты меня не выдал. Настоящий дружбан стал. Я это все годы помнила и гордилась, что у нас с тобой есть свои мужские секреты, о каких только мы знаем и больше никто.
— А помнишь, как ты Женьке вламывала, а я придержал, чтоб он не убежал, — хохотал Захар.