Каноль печально покачал головою.
— На это я не надеюсь, — сказал он, — война разделяет нас, да кроме войны, еще любовь.
— А нынешний день? — спросила виконтесса очаровательным голосом. — Вы считаете его за ничто?
— Только сегодня, в первый раз в моей жизни, я уверен, что я жил.
— Так видите, вы неблагодарны.
— Позвольте мне пожить еще один день.
— Нельзя, я должна ехать сегодня вечером.
— Я не прошу этого дня завтра или даже послезавтра, я прошу его у вас когда-нибудь, в будущем. Возьмите сроку, сколько вам угодно, выберите место, где вам угодно, но позвольте мне жить с уверенностью. Я буду слишком несчастлив, если буду жить только с одной надеждой.
— Куда вы теперь поедете?
— В Париж. Надобно отдать отчет…
— А потом?
— Может быть, в Бастилию.
— Но если вы не попадете туда?
— Так вернусь в Либурн, где стоит мой полк.
— А я поеду в Бордо, где должна быть принцесса. Не знаете ли вы какого-нибудь очень уединенного селения на дороге в Бордо и в Либурне?
— Знаю, оно мне почти так же дорого, как Шантильи.
— Верно, Жоне, — сказала она с улыбкой.
— Жоне, — повторил Каноль.
— До Жоне надобно ехать четыре дня. Сегодня у нас вторник. Я пробуду там все воскресенье.
— О, благодарю! Благодарю! — сказал Каноль, целуя руку, которую виконтесса не имела сил отнять.
Потом, через минуту, она сказала:
— Теперь нам остается доиграть комедию.
— Да, правда, ту комедию, которая должна покрыть меня стыдом в глазах целой Франции. Но не смею ничего сказать против этого: я сам выбрал если не роль, которую играл в комедии, то, по крайней мере, развязку.
Виконтесса потупила глаза.
— Извольте, скажите, что остается делать, — продолжал Каноль хладнокровно, — жду ваших приказаний и готов на все.
Клара была в таком волнении, что Каноль мог видеть, как поднимается бархат платья на ее груди.
— Вы приносите мне неизмеримую жертву, я это знаю, но верьте мне, я вечно буду вам за нее благодарна. Да, вы попадете в немилость из-за меня, вас будут из-за меня судить очень строго. Милостивый государь, прошу вас, презирайте все это, если вам приятно думать, что вы доставили мне счастие!
— Постараюсь, виконтесса.
— Поверьте мне, барон, — продолжала виконтесса, — видя вашу холодную грусть, я терзаюсь угрызениями совести. Другая, может быть, придумала бы вам какую-нибудь достойную награду…
При этих словах Клара стыдливо и со вздохом опустила глаза.
— Вот все, что вы хотели сказать мне? — спросил Каноль.
— Вот, — отвечала виконтесса, снимая портрет с груди и подавая Канолю, — вот мой портрет. Когда с вами приключится новая неприятность по этому несчастному делу, взгляните на этот портрет и подумайте, что вы страдаете за ту, которую он изображает, что за каждое ваше страдание платят вам сожалениями.
— Только?
— Еще уважением.
— Только?
— Воспоминанием.
— Ах, виконтесса, еще одно слово! — вскричал Каноль. — Что стоит вам вполне осчастливить меня?
Клара бросилась к барону, подала ему руку и хотела сказать: «Любовью! » Но двери растворились, и подставной начальник телохранителей явился в дверях в сопровождении неизбежного Помпея.
— В Жоне я докончу, — сказала виконтесса.
— Фразу или мысль?
— И то, и другое: первая вполне выражает вторую.
— Ваше высочество, — сказал подставной начальник телохранителей, — лошади готовы.
— Удивляйтесь же! — сказала Клара потихоньку Канолю.
Барон улыбнулся с состраданием к самому себе.
— Куда же вы едете? — спросил он.
— Я уезжаю.
— Но ваше высочество изволили забыть, что мне приказано не оставлять вас ни на минуту?
— Ваше поручение кончено.
— Что это значит?
— Это значит, что я не принцесса Конде, но только виконтесса де Канб, ее старшая придворная дама. Принцесса уехала вчера вечером, и я теперь отправляюсь к ее высочеству.
Каноль оставался неподвижен, ему, очевидно, не хотелось продолжать играть эту комедию при партере, состоявшем из лакеев.
Виконтесса де Канб, желая придать ему бодрости, обратила на него самый нежный взгляд. Он внушил барону несколько отваги.
— Так меня обманули, — сказал он. — Где же его высочество герцог Энгиенский?
— Я приказала маленькому Пьерро опять идти в огород, — сказал грубый голос дамы, показавшейся в дверях.
Это говорила вдовствующая принцесса. Она стояла на пороге, ее поддерживали две дамы.
— Воротитесь в Париж, в Мант, в Сен-Жермен, одним словом, воротитесь ко двору, потому что обязанности ваши здесь кончились. Скажите королю, что те, кого преследуют, обыкновенно прибегают к хитрости, которая уничтожает силу. Однако же вы можете остаться в Шантильи, если хотите, и присматривать за мной. Но я не уехала и не уеду из замка, потому что не имею намерения бежать. Прощайте, господин барон!
Каноль покраснел от стыда, едва имел силы поклониться, и, взглянув на Клару, прошептал:
— Ах, виконтесса!
Она поняла его взгляд и восклицание.
— Позвольте мне, ваше высочество, — сказала она вдовствующей принцессе, — заменить теперь отсутствующую дочь вашу. Я хочу именем уехавших знаменитых владельцев замка Шантильи благодарить барона Каноля за уважение, которое он показал нам, и за деликатность, с которою исполнил возложенное на него поручение, — поручение весьма трудное. Смею надеяться, что ваше высочество согласны со мною и изволите присоединить вашу благодарность к моей.
Вдовствующая принцесса, тронутая этими словами, догадалась, может быть, в чем заключается тайна, и сказала ласковым голосом:
— Забываю все, что вы сделали против нас, милостивый государь, благодарю за все, что вы сделали для моего семейства.
Каноль стал на колени, и принцесса подала ему руку, которую так часто целовал Генрих IV.
Этим кончилось прощание. Канолю оставалось только уехать, как уезжала виконтесса де Канб.
Он тотчас же пошел в свою комнату и написал Мазарини самую отчаянную депешу. Это письмо должно было избавить его от первого гнева министра. Потом, не без опасения быть оскорбленным, прошел он между рядами служителей замка на крыльцо, перед которым стояла его лошадь.
В ту минуту, как он садился, повелительный голос произнес следующие слова:
— Отдайте почтение посланному короля!
При этих словах все присутствующие сняли шляпы. Каноль поклонился перед окном, в которое смотрела принцесса, пришпорил лошадь и, гордо подняв голову, поскакал.
Касторин, потеряв место, предложенное ему Помпеем во время его ложного владычества в замке Шантильи, покорно ехал за своим господином.
V
Пора уже нам вернуться к одному из главнейших наших действующих лиц, который на добром коне скачет по большой дороге из Парижа в Бордо с пятью товарищами. Глаза их блестят при каждом звоне мешка с золотом, которое лейтенант Фергюзон везет на своем седле. Эта музыка веселит и радует путешественников, как звук барабанов и военных инструментов ободряет солдата во время трудных переходов.
— Все равно, все равно, — говорил один из товарищей, — десять тысяч ливров — славная штука!
— То есть, — прибавил Фергюзон, — это была бы бесподобная штука, если бы не была в долгу. Но она должна поставить целую роту принцессе Конде. Nimium satis est, как говорили древние, что значит почти: тут и многого мало. Но вот беда, мой милый Барраба, у нас нет даже этого «малого», которое соответствует «многому».
— Как дорого стоит казаться честным человеком! — сказал вдруг Ковиньяк. — Все деньги королевского сборщика податей пошли на упряжь, на платье и на шитье! Мы блестим, как вельможи, и простираем роскошь даже до того, что у нас есть кошельки, правда, в них ровно ничего нет. О, наружность!
— Говорите за нас, капитан, а не за себя, — возразил Барраба, — у вас есть кошелек и при нем кое-что, десять тысяч ливров!
— Друг мой, — сказал Ковиньяк, — ты верно не слыхал или дурно понял то, что сейчас сказал Фергюзон об обязанностях наших в отношении к принцессе Конде? Я не принадлежу к числу тех людей, которые обещают одно, а делают совсем другое. Лене отсчитал мне десять тысяч ливров с тем, чтобы я набрал ему целую роту, я наберу ее или черт возьмет меня! Но он должен заплатить мне еще сорок тысяч в тот день, как я представлю ему рекрутов. Тогда, если он не заплатит мне этих сорока тысяч ливров, мы увидим…