Это случилось однажды. По утрам, перед школой, девочка завтракала по-английски: овсяной кашей и яичницей, правда без бекона. Поглощая пищу, девочка по обыкновению бездумно смотрела в окно кухни, выходившее во двор. Вдруг во двор забежала большая свора бездомных собак, огласившая окрестности заливистым лаем. Вздрогнув от неожиданных собачьих взвизгов, девочка засмотрелась на то, как один из кобелей, оттолкнув передними лапами другого, стал покрывать покорно стоявшую суку. Заворожённо, точно не могла оторвать взгляда от этого действа, смотрела она на быстро-фрикционные движения пса… автоматически продолжая отправлять в рот разбухшие овсяные хлопья… Пёс попытался соскочить с самки, да не тут-то было… они не смогли разъединиться. Самка начала то ли пищать, то ли стонать, потом жалобно заскулила, а Лида продолжала и продолжала запихиваться овсом. Зашедшая в кухню мама, увидев картинку «собачьей свадьбы» только и сказала: «Склещивание произошло!». И в ту же секунду у Лиды, сидевшей за столом началась фонтанирующая, неукротимая рвота…
Потом долго девочка лежала с холодной грелкой (во внутрь грелки положили куски льда из холодильника) на лбу, она боялась закрыть глаза, тотчас же под веками появлялся кобель делающий бесконечные садки на самку…
В театральной студии Дворца пионеров все любили и баловали Лиду, как самую маленькую. Ей было хорошо, как среди ребят, так и среди взрослых, наверное ещё потому, что никто на неё не посягал. Лида только наблюдала за отношениями: мальчишек и девчонок, парней и девушек. Они были ей неприятны, поражали и отталкивали своей, как чудилось, грубостью… В поцелуях, в объятьях, ей виделось нападение, какое-то почти животное вторжение, овладение… «А если это любовь, – часто думала она, и тут же самой себе и отвечала, – то мне такой не надо! От подобной любви только противно и тошно!» Даже только от дум «об этом» на душе у неё становилось скверно и тоскливо.
Как-то летом, возвращались они с мамой из Одессы. Ночью в поезде девочка проснулась от непривычного, тревожащего прикосновения. Она разлепила веки и в тусклом плацкартном свете увидала лицо, склонившегося над нею мужчины. Он внимательно смотрел на неё, указательным пальцем одной руки он прикрывал свой рот, как бы призывая и её к молчанию, а второй рукой гладил ей плечо, иногда, словно бы невзначай касаясь Лидочкиной чуть обозначившейся груди. Это прикосновение о б ж и г а л о! Обжигающе-сладким?! Девочка боялась пошевелиться, ещё и потому, что её вновь стало подташнивать, как тогда, от пристального созерцания «собачьей свадьбы». И сейчас, как когда-то, неудержимо захотелось рвать… Она изо всей силы ударила незнакомого дядьку по руке и толкнула в грудь. Он убежал. А девочка подхватившись побежала в туалет, и в нём, зловонном, её и вывернуло. Стоявшая в проходе пьяненькая проводница проводила её сочувствующе-понимающим взглядом. Лидочка, потрясённая, так до самого утра не смогла заснуть.
Долго потом вспоминала она его взгляд, испуганно-дрожащий, нашкодившего мальчишки, словно боялся он, что его застанут, и зададут трёпку… Лиду при этом раздирали противоречивые чувства – желания тех прикосновений и бегства от их тошнотворной сладости…
Тот мужчина был первым в череде пристававших к ней взрослых мужчин. Лиду это не переставало удивлять, она не могла понять, почему они все словно бы «липнут» к ней, маленькой? Особенным запомнился ей один.
Случилось это в трамвае, шестиклассница Лида возвращалась из музыкальной школы. Девочка стояла на задней площадке у выхода, а обернувшийся к ней высокий мужчина строил такие смешные гримасы, что девочка не могла не расхохотаться. Мужчину это как будто окрылило и он начал двигать и носом и даже ушами, то одним, то другим, а то и двумя сразу. Лидочка была в восторге! И когда он подошёл и начал расспрашивать, сколько ей лет, да в каком классе учится, да с кем живёт… то девочка охотно и без опаски отвечала, ведь наверняка он был не только смешным, но и хорошим. Когда пришла пора ей выходить, оказалось, что и дяде Гене (так он себя назвал) тоже на этой остановке.
Дальше они шли уже вместе, зимние сумерки мгновенно превратились в ночь. Дядя Гена продолжал рассказывать что-то очень весёлое, но Лиде почему-то перестало казаться это смешным. С каким-то внутренним ужасом она вдруг поняла, что вовсе он не хороший, а с т р а ш н ы й, и что необходимо прямо сейчас, как-то оторваться от него и бежать, бежать, что есть мочи… И проходя мимо каждой известной ей подворотни, связанной с проходным двором, она говорила себе: «Вот сейчас, здесь…» и… продолжала идти рядом с ним. А дядя Гена тоже, будто почуяв перемену в настроении девочки, замолчал, только продолжал рядом идти. А в какой-то момент сильно толкнул её в полутёмное парадное. Там он стал тянуть её по ступенькам вниз, ведущим в подвал. Свет от тусклой лампочки как-то сумаcшедше ярко, заплясал в его зрачках, на секунду он выпустил из руки рукав Лидиного пальто, а она изо всех сил толкнула его плечи. Он упал на ступеньки навзничь головой вниз.