В их женской палате Лида заметила нескольких женщин, занимавшихся онанизмом, их руки, не только ночью, но и днём, трогали себя всюду. И часто даже засыпать приходилось под ритмичное поскрипыванье панцирных сеток кроватей. «Почему они все, почти все, занимаются рукоблудием?» – задавала себе раньше этот вопрос Лида. Нынче она уж не задавалась никакими вопросами, потому что впору было заниматься э т и м ей самой.
– Ты чего сама-то не своя? – спросила её как-то крупная, какая-то мужиковатая санитарка.
– А что такое? – насторожилась Лида.
– Да, ничего, смотрю только, что маешься ты, – заулыбалась санитарка, обнажая свои с металлическими коронками, зубы.
– Маюсь? – попыталась выдавить из себя улыбку Лида.
– Конечно, – подтвердила та, и внезапно, дело было в туалетном предбаннике, притянув к себе крошку Лиду, крепко ухватилась одной рукой за грудь девушки, и каким-то привычным движением другой руки, скользнула в трусы девушки.
– Отпусти, – хотела было вскрикнуть Лида, да рот её был залеплен санитаркиным поцелуем, язык той по-хозяйски орудовал у неё во рту.
Как вдруг она закричала, как бывало вскрикивала от наслаждения с Ним, с любимым. Вот когда ей стало по-настоящему страшно! И после краткого телесного блаженства, в душе поселились отвращение к себе самой, вперемежку с тоской бессловесной…
Неизвестно сколько бы просидела она на полу в туалетном предбаннике, сновавшие женщины из их отделения не обращали внимания на уткнувшуюся головой в колени, небольшую девушку, если бы не медсестра, пришедшая делать к ним в палату процедуры. Она-то и вытащила её оттуда.
Несмотря на одуряюще-дурманящее действие лекарств Лидочке было так противно, что не хотелось не только ничего делать, но и жить вдруг остро не захотелось.
«Как же это могло со мною произойти, получается я была как-то подсознательно готова к этому и даже, жутко помыслить, хотела этого «облегчения» хотя бы посредством этой бабы с металлическими зубами, этой/этого, как называли их в ГУЛАГе – кобла?» – вспомнилось ей вычитанное из литературы слово. И тут она быстро побежала в уборную, где выблевала всё, будто очищаясь от какой-то внутренней скверны…
Её проконсультировал больничный терапевт, признав какую-то желудочно-кишечную инфекцию. На несколько дней её отправили в «изолятор», где обычно содержали либо больных гриппом, либо какими-то ещё инфекциями. Там, одна, остальные койки пустовали, Лида дала волю слезам, переходящим в рыдания и в истерический, сотрясавший её смех, и начала избивать себя. В основном целилась в грудь, в низ живота, исцарапывала ногтями внутреннюю поверхность бёдер…
Пришедшая в выходные навестить её мать не узнала в измождённой женщине с синяками на лице и по всему телу своей хорошенькой Лидочки. Плакали они вдвоём, мать с дочерью.
Когда Лидочка наконец поведала врачессе о своих ощущениях, та только охнула: «Что ж вы раньше-то не сказали! У вас же явное побочное действие препарата – оно проявляется в повышенном либидо!» Это медицинское заключение хоть немного успокоило Лиду и даже в каком-то, теперь уже нестрашном, свете, представала перед её взором та лесбийская сцена. «Как, оказывается, просто оправдать себя, свою слабость, своё влечение, всё это сексуальное, химически-биохимически обусловленное», – неосуждающе, а себя жалеючи думала Лида.
Много чего поузнавала Лида в психушке. На прогулках раззнакомившись с самыми разными людьми, девушка была поражена потрясающим жизненным «разнообразием» пациентов психушки! Она ведь знала-то только среду театрального коллектива Дворца пионеров, потом театрального училища и театра, то есть практически о д н у.
Так, разговорившись с пожилым психохроником, она была сражена тем, что он хвалил больницу!
– Как, – закричала Лида, – вам может нравиться здесь? Мы ведь гуляем с вами только во внутреннем дворике. Мы даже не можем по собственному желанию никуда выйти. Чем это не тюрьма? Ограничение в передвижении – одна из фундаментальных человеческих несвобод! Честно, я вас не понимаю!
– Да не горячись ты так, – усмехнулся пожилой мужчина, – я вот знаешь, когда-то ФЗО закончил, ну такое фабрично-заводское обучение. Потом на заводе работал, где грохот, где не слышат не то что друг друга, а себя не слышат, чего, т а м, внутри себя не услышишь. И ты, будто придаток к станку. После смены, ничего кроме стакана, уже и не хочешь. Только после того, как заглотнул сто пятьдесят, к своему, к человеческому себе возвращаешься. Вот так, вот где ужас – когда тебя нету, неетуу – повторил он на распев.