— И зачем ты мне это говоришь? — перед глазами мелькала Лина Мильх. Не балерина, конечно, но тоже… хорошо одевается.
— Предупреждаю. Он все еще мать не забыл. Это ведь она его бросила.
— Но это ничего не меняет, Кирилл, — сдержанно ответила Мара, пытаясь отмахнуться от чертового червя сомнения, точившего ее душу уже несколько дней, почти добравшегося до сердцевины. — Мы встречаемся с твоим папой. Ты не так должен был об этом узнать. И не от меня… Но выходит, что так…
— Вы меня не слышите? — рассердился он. — Он вас бросит! Мама, думаете, просто так сейчас прикатила? Он вам говорил, что она здесь?
— Говорил.
— И вы не понимаете, почему она приехала? Они сойдутся, это только вопрос времени. И вы останетесь ни с чем! Всего лишь очередной бывшей пассией Максима Вересова.
Он бил больно, будто бы точно знал, по чему бить. Чувствуя, что еще немного, и она расплачется, Мара мотнула головой и попыталась улыбнуться. Приблизилась, протянула к нему руку и коснулась его плеча.
— Это, мне кажется, тоже не совсем твое дело, — сказала она, чувствуя, что голос звенит, как в детстве, когда начинаешь оправдываться. — Ты вообще не о том думаешь.
— Я о вас думаю, Марина Николаевна, — глухо ответил он, сбрасывая ее ладонь.
— Я в состоянии за себя постоять, не волнуйся, — рассмеялась Мара. Но смех вышел довольно горьким. Она легко потрепала его шевелюру. — Ты-то чего?
— Да потому что я вас люблю! — выдохнул Кирилл.
Дальнейшее не укладывалось в ее голове.
Он заслонил собой электрический свет от лампы в коридоре. Подался вперед. И схватив обе ее руки, дернул на себя. Через мгновение она в ужасе осознала, что он пытается языком раздвинуть ее губы.
Дернулась.
Взвизгнула.
Этого хватило.
Когда она приходила в себя, Кирилла рядом уже не было.
Кирилл сбегал вниз по лестнице. И сердце его колотилось о грудную клетку, почти причиняя боль и заставляя еще сильнее ускорять шаг. Мыслей в голове не было. Ни единой. На губах все еще были ее губы. В руках — ее руки. И ее вскрик звучал отовсюду. Раз за разом приводя его в сознание.
Дома оказался в десятом часу. До полуночи курил на лоджии в отцовском кресле. До выпендрежа с сигарами пока не дорос. Курил Davidoff в черной пачке, и для его выпендрежа перед одноклассниками этого хватало.
Мать уехала в Белую Церковь, проведывать бабушку, потому можно было позволить себе такое удовольствие.
Ему оставалось несколько часов до утра, чтобы понять, что делать дальше. Собственно, план оформился еще в выходные. Надо только решиться. И это самое трудное. Сегодня вечером или завтра утром она позвонит отцу. Что это изменит? Да ничего это не изменит. Попытка выгородить себя, не больше. Если только отец воспримет все так, как надо. Если нет — к черту! Кирилл не хотел думать об этом. Все, чего он хотел, это убрать Стрельникову от них подальше. Ускорить неизбежное.
Матери лучше не знать. Иначе еще полгода не уедет. Пока не установит вселенскую справедливость. Усложнять привычный образ жизни Кирилл не хотел. Он хотел свою нормальную обычную старую жизнь, в которой был он, был отец, были веселые завтраки и поездки по крепостям в выходные. И не было Стрельниковой.
Утром среды позавтракал плотно — аппетит напал зверский. Алла Эдуардовна только улыбалась и спрашивала, не хочет ли добавки. Кирилл кивал и уплетал блины с творогом с настоящим энтузиазмом, будто бы собирался совершать подвиги ратные. Впрочем, примерно так оно и было. В том, что к этому времени отец уже ознакомлен с произошедшим по версии Марины Николаевны, Кирилл не особенно сомневался. И сосредоточенно жуя, рассуждал о том, чья версия покажется ему убедительнее.
Из состояния глубокой задумчивости вывела кудиновская смска.
«Мои уехали до вечера. А у меня температура, и я одна».
Ответил коротко: «Выпей терафлю, мне помогает».
В школу ехал на метро. Первым делом наведался в кабинет психолога. Оказалось, что та только со второго урока, но Кириллу это было на руку. Второй урок — французский. То, что отец все еще не позвонил, чтобы наорать, начинало его напрягать. Ему становилось ясно, почему неведение и ожидание хуже того, что уже свершилось, что стало известно.
Геометрия прошла спокойно, если не считать того, что контрольную он точно завалил. А поскольку мысль о пересдаче, на которую Смулько еще уговаривать придется, как-то не особенно вдохновляла, он откинул ее в сторону и отправился в кабинет Натальи Васильевны, который располагался на первом этаже в крыле младшего блока.