После этого, будто спеша как можно быстрее завершить свой «визит вежливости», он встал и откланялся. Уже у двери он обернулся – ему показалось, что он забыл что-то сказать, впрочем что именно, он так и не вспомнил, ибо поймал пристальный взгляд Молли, заметил ее смущение при этом открытии и со всей возможной поспешностью вышел.
– Бедный Осборн был прав! – произнес он. – Она выросла и обрела нежную и благоуханную красу – именно так он и предсказывал: или это характер сделал отчетливее черты ее лица? Итак, в следующий раз я пересеку этот порог, чтобы узнать свою участь!
Мистер Гибсон сообщил жене о том, что Роджер просит о личном разговоре с Синтией, с одной целью: чтобы она передала это своей дочери. Говоря по правде, он не видел особого смысла в таком разговоре, однако считал, что будет целесообразно, если Синтия узнает всю истину касательно последствий своих поступков; так он и сказал жене. Та же взяла дело в свои руки и, на словах согласившись с мистером Гибсоном, даже не упомянула о его просьбе в письме к Синтии. Ей она написала следующее:
«Твой былой воздыхатель Роджер Хэмли поспешно вернулся домой в связи с внезапной кончиной нашего бедного дорогого Осборна. Полагаю, он был весьма удивлен, обнаружив в Холле вдову и ее маленького сына. На днях он заходил к нам и вел себя весьма любезно, притом что в целом манеры его отнюдь не улучшились под влиянием того общества, в котором он вращался в своих странствиях. Тем не менее, полагаю, он будет считаться светским „львом“ и некоторый налет неуклюжести, который противоречит моим понятиям об утонченности, возможно, станет предметом восхищения в ученом-путешественнике, который побывал в таком количестве дальних мест и испробовал такое количество невообразимых кушаний, какое обычному современному англичанину даже не снилось. Как мне представляется, он оставил всяческие надежды на то, чтобы унаследовать поместье, – я слышала, что он поговаривает о возвращении в Африку и вообще о том, чтобы проводить всю свою жизнь в странствиях. Твое имя не упоминалось, но, как мне представляется, он справлялся о тебе у мистера Гибсона».
«Так-то вот! – сказала она про себя, складывая письмо и надписывая адрес. – Это ее не обеспокоит и не встревожит. При этом там все правда – или почти правда. Разумеется, когда она вернется, он захочет ее видеть; остается надеяться, что до тех пор мистер Хендерсон повторит свое предложение, так что это уже будет дело решенное».
Но вот в один прекрасный вторник, утром, Синтия объявилась в Холлингфорде и в ответ на настойчивые расспросы матери заявила лишь, что мистер Хендерсон больше не делал ей предложения. Да и с какой стати? Она уже один раз ему отказала, не объяснив причины отказа, по крайней мере главной причины. Она не могла с точностью утверждать, дала бы она иной ответ, если бы Роджера Хэмли вовсе не существовало на свете. Нет! Дядя и тетя Киркпатрик ничего не слышали о предложении Роджера, ее кузины тоже. Она ведь с самого начала объявила, что хотела бы сохранить дело в тайне, и, соответственно, никому об этом не упоминала – в отличие от других. Под этими беспечными, легковесными словами таились куда более глубокие чувства, но миссис Гибсон была не из тех, кто заглядывает дальше поверхности. С самого знакомства Синтии и мистера Хендерсона она вбила себе в голову, что те должны пожениться; знать, что, во-первых, и ему в голову пришло то же желание, но препятствием к его осуществлению является любовь Роджера к Синтии со всеми ее последствиями, и, во-вторых, сама Синтия, несмотря на благоприятную обстановку, созданную ее родственниками, не смогла добиться повторного предложения, – тут «и святой вышел бы из себя», как выразилась миссис Гибсон. До конца этого дня она отзывалась о Синтии не иначе как о неблагодарной, не оправдавшей ее ожиданий дочери; Молли никак не могла понять почему, однако ей было обидно за Синтию, пока та не сказала горько:
– Не обращай внимания, Молли. Мама злится, потому что мистер… Потому что я не вернулась обрученной невестой.
– Да; а это было в твоей власти – вот в чем неблагодарность! Я же не требую от тебя того, что не в твоих силах, – произнесла миссис Гибсон ворчливым голосом.
– Но где же неблагодарность, мама? Я очень устала и от этого, видимо, медленно соображаю. Однако я нигде не усматриваю неблагодарности.
Синтия говорила утомленным голосом, откинув голову на диванные подушки, как будто ей было все равно, ответят ей или нет.
– Ну как же, разве ты не видишь, мы делаем для тебя все, что только в наших силах: одеваем тебя, отправляем в Лондон; и вот у тебя появилась возможность освободить нас от этих трат, а ты ею не воспользовалась!