– Милочка моя, – сказала миссис Гибсон, – ты не притронулась к завтраку, а это нехорошо. Боюсь, снедь у нас совсем простая и незамысловатая, и после всех этих разносолов на Гайд-парк-стрит…
– Нет, – ответила Синтия. – Просто я не голодна.
– Будь мы богаты, как твой дядюшка, я сочла бы своим долгом держать элегантный стол: это отнюдь не противоречит моим желаниям, но, увы, ограниченные средства порой препятствуют их осуществлению. Боюсь, что, при всем своем усердии, вряд ли мистер Гибсон будет когда-либо зарабатывать больше, чем нынче, а вот в юриспруденции возможности заработка почти безграничны! Лорд-канцлер! И титул, и состояние!
Синтия слишком глубоко погрузилась в размышления и чуть было не оставила эту тираду без ответа, однако потом сказала:
– Безработных стряпчих тоже полно. Взгляни на дело с другой стороны, мама.
– Возможно; вот только я успела подметить, что у многих стряпчих есть состояния.
– Не исключено. Мама, вероятно, нынче утром к нам зайдет с визитом мистер Хендерсон.
– Боже, девочка моя дорогая! Но откуда ты это знаешь? Синтия, душенька, я могу тебя поздравить?
– Нет! Просто я решила, что должна тебе сказать. Сегодня утром я получила от него письмо, он собирается приехать на «Арбитре».
– Но он сделал предложение? Я уверена, что он, по крайней мере, собирается его сделать!
Синтия немного поиграла чайной ложкой, прежде чем ответить, а потом подняла глаза, будто пробуждаясь от дремы, и вроде как уловила эхо материнского вопроса.
– Предложение! Да, вроде как.
– И ты его приняла? Ответь «да», Синтия, осчастливь меня!
– Я не собираюсь отвечать ему «да» только ради того, чтобы кого-то осчастливить, кроме себя самой, а план поехать в Россию кажется мне очень привлекательным.
Это, надо признать, она сказала только ради того, чтобы уколоть миссис Гибсон и пригасить ее бурные изъявления восторга; сама она уже почти приняла решение. Впрочем, это никак не подействовало на миссис Гибсон, которой поездка в Россию представлялась даже менее вероятной, чем была на самом деле. Ибо мысль о том, чтобы поселиться в новой, незнакомой стране, среди новых, незнакомых людей, чем-то притягивала Синтию.
– Дорогая моя, ты всегда выглядишь восхитительно. Но тебе не кажется, что стоило бы надеть твое очаровательное шелковое сиреневое платье?
– Я не намерена менять ни нитки, ни булавки в том наряде, который сейчас на мне.
– Ах ты, душенька моя своевольная! Да ты же сама знаешь, что прекрасно выглядишь в чем угодно.
И, поцеловав дочь, миссис Гибсон вышла из комнаты, дабы заказать второй завтрак, который немедленно продемонстрировал бы мистеру Хендерсону, что его принимают в семействе с утонченными вкусами.
Синтия поднялась наверх, к Молли. Она хотела было рассказать ей про мистера Хендерсона, но как-то не вышло естественным образом навести разговор на эту тему, и Синтия решила, что время и так постепенно выявит все контуры будущего. Молли чувствовала упадок сил после беспокойной ночи; отец, заглянув к ней на минутку перед уходом, посоветовал остаться наверху как минимум до полудня, да и вообще до самого раннего обеда не выходить из своей комнаты, так что возможностей сообщить, что оно там заготовило в своих закромах, у Времени было совсем немного. Миссис Гибсон прислала Молли извинение за то, что не зашла к ней утром как обычно, и велела Синтии в качестве причины сослаться на предполагаемый визит мистера Хендерсона. Но Синтия и не подумала этого сделать. Она поцеловала Молли и молча присела рядом, взяв ее за руку, а через некоторое время вскочила и произнесла:
– А теперь я оставлю тебя в одиночестве, душенька моя. Я хочу, чтобы днем ты была совсем здоровенькой и красивенькой, так что теперь отдыхай.
И Синтия выпорхнула за дверь, отправилась в свою комнату, заперла дверь и принялась думать.
А между тем еще один человек думал о ней в это самое время, и это был не мистер Хендерсон. Роджер узнал от мистера Гибсона, что Синтия вернулась, и решил отправиться к ней немедленно и предпринять честную, по-настоящему мужскую попытку преодолеть любые препятствия – он плохо представлял себе их истинную природу, – которые она измыслила, дабы прекратить их отношения. Он оставил отца – оставил всех домочадцев – и пошел в лес, чтобы побыть в одиночестве, пока не настанет час, когда можно будет сесть на лошадь и отправиться навстречу судьбе. Как всегда, он подчеркнуто избегал визитов в утренние часы, памятуя о давно наложенном запрете, однако ожидать, зная, что она совсем рядом, а час решения близок, было крайне тягостно.